предстояло доказать им свое физическое превосходство, чего Он на самом деле хотел. Не просто хотел, но должен был сделать. Как-то интуитивно Он знал, что Его ждали в этой тесной тюремной камере. На самом деле, еще до заключения под стражу о преступнике все известно, кто и по какой статье. Но Ему было похуй. [/b]
Их было четверо, самым старшим из которых был подтянутый и жилистый сорокалетний Его сосед Толя «Таджик», который был должен Ему какие-то несчастные пять тысяч почти два года. Именно он сейчас молотил языком больше всех, с ходу пытаясь морально задавить новичка. Последнее время у того нередко возникало жгучее стремление разбить Толе «Таджику» ебало именно за его пиздеж и нескончаемые «завтраки», но в силу своего блядского сдержанного характера Он подавлял это желание как самый обычный предатель. Но вот именно сейчас, в тесной тюремной камере, Он мог и не должен был сдерживаться, и Толя «Таджик» встретил по ебальничку, можно сказать, от души. Он получил даже какое-то удовлетворение, размяв кулаки, и где-то про себя стремясь оставить шрамы на лице так давно опостылевшего ему пиздабола. И да, одним раскрошенным еблом Он бы удовлетворен не был, почти всегда спускавший на тормозах обиды и несправедливость в свой адрес. Почти потому, что как-то пару раз Он открывал рот, делая уместные замечания. И потом Он чувствовал себя неуютно, как если бы сам нанес бессмысленные оскорбления, подвергнув критике обдуманные действия оппонента. А сейчас была как раз такая ситуация, которая требовала нараставшего напряжения.
За пострадавшего от Его агрессии вступилась пара сокамерников, которых Он раскидал по углам камеры ударами с ноги как заправский представитель единоборств. Один из них, Андрюша, заебал своим нескончаемым ремонтом весь подъезд. Совсем хлюпик, готовый рассыпаться в прах при легком дуновении ветра, Андрюша, тем не менее, обладал вполне твердым, дерзким, даже упертым характером, отшивая и соседей, и вызываемых ими сотрудников МВД. Он так же поднимался к Андрюше с претензиями, тот даже дверь не открыл. Так что вполне логично, что Он желал наказать соседа сверху физически. Другой же вступившийся за Толю «Таджика» сокамерник был знаком Ему только визуально, не раз приходивший к первому с парой бутылок спиртного. Это был совсем молодой парень, вроде как недавно дембельнувшийся из армии.
Он ненадолго вывел из строя всех троих под молчаливое наблюдение «старшего» по камере, который был так же Ему знаком. То был Ефим – владелец конторы, в которой Он отработал уже не один год, но с которым Он почти не общался за все это время. Он был старше Ефима всего на пару лет, если вообще не являлся владельцу организации, в которой работал, одногодкой. В камере Ефим обладал непререкаемым авторитетом: умел говорить, умел драться, умел думать и рассуждать. И некая незримая сила предостерегала Его от любых попыток пошатнуть это влияние Ефима на сокамерников, будто нечто твердое упиралось в Него, своеобразное твердое поле вокруг Ефима, державшее всех остальных на расстоянии и заставлявшее слушать и исполнять его волю.
Никто из всех четверых в камере не имел отношения к прежнему их миру, оставаясь во власти воспоминаний, придуманных сценаристами, если вообще возможных. По большей части, то были обычные статисты, не имеющие особой важности для сюжета, чьей задачей было познакомить зрителя с главными персонажами. Такими как Он и Ефим, в киношной вселенной занимавшийся совсем иными делами, полностью связанными с криминалом. И нельзя сказать, что Он был искренне удивлен столь внезапным и необычным для Него наполнением предложенного зрителям сериала, вроде бы стандартного из множества подобных на ТВ сериалов про бандитов и ментов. И нельзя сказать, что Он был удивлен известием от того же Толи «Таджика» о том, что тот увидел себя самого в роли главного персонажа, раскидавшего по тюремной камере, в том числе, и Его. На Его же вопрос, мол, кто был «смотрящим по хате», Толя «Таджик» назвал имя одного из своих корешей, которого давно не видел, но с которым страсть как хотел пообщаться. И так было со всеми, кто начал просмотр данного кино, и все разговоры были только об этом. Кому-то главный герой приходился сыном, кому-то мужем, братом, сватом, седьмой водой на киселе. Все оказались, как говорится, при делах, соединенные между собой связующими нитями, приведшими людей, в конечном итоге, в одно место, обозначенное на экране телевизора.
Первые несколько серий (можно сказать, весь первый сезон) были посвящены главному герою, оказавшемуся «правильным четким пацанчиком» с особым чувством справедливости, логично угодившем на «зону» по итогам своей активной деятельности. Он набирался мудрости по понятиям, знакомился с влиятельными в заключении людьми (и все это были известные Ему люди, которых он уважал, и которых справедливо должен был опасаться), пропитывался блатными жаргоном и поведением, переживал тяготы своего пребывания в заключении. И вот эта атмосфера Его как-то затягивала. И не одного лишь только Его. С учетом отличия данного сериала с условным названием «Система» (поскольку подлинное название должно было донести и доносило смысл всего происходящего на экране телевизора) от прочих изделий киноделов на подобную тематику атмосфера как-то что-то перестраивала внутри тех, кто начал просмотр его, аккуратно подогнанного в эфирную сетку для как можно большего количества зрителей. Не один лишь Он, проснувшись поутру после лицезрения пилотной серии неожиданного сериала вчера вечером, испытал чувство некое несвободы. Не один лишь Он, проснувшись поутру, на миг подумал о том, что пребывает в реальном тюремном заключении и сон его оборван не естественным образом, а по команде надзирателя. На долю мгновенья Он обнаружил себя в тесной камере, лежачим на нарах, которые, впрочем, незамедлительно испарились после Его обескураженного и всполошенного взгляда, окинувшего комнату спальни. Лишь во рту оставался какой-то кисло солоноватый привкус, даже не крови, но самого настоящего металла.
А еще Он слышал этот противный тонкий звон, что, казалось, заполонил все вокруг, даже стремился к самому солнцу. И будто невозможно было избавиться от него, как если бы этот звон издавался изнутри Его головы, изнутри всего Его тела. Однако Он мог различить источник этого всеобъемлющего противного звука, едва заметно пробивавшийся сквозь пространство, сквозь сам воздух, будто вшитый в него, но уже доступный для обнаружения. Тонкая колючая проволока, как бы служившая каркасом воздуха, которым Он дышал каждый день и час своего существования в этом мире. Она должна была блестеть даже вне солнечного света, и блестела на самом деле, и именно этот блеск ее и наполнял Его голову противным тонким звоном. Невозможно было увидеть колючую проволоку в этих прорехах в воздухе до того момента, как на экранах телевизоров не начался показ «Системы», самым фантастическим образом, захватившей умы и внимание всех ее зрителей. Прорех в воздухе, сквозь которые Он наблюдал колючку, тянущуюся по городским улицам и ввысь к солнцу, было крайне мало, да и блеск металла не обладал такой яркостью, чтобы затмить, казалось бы, солнечный свет.
Но так было только поначалу. Ведь Он посмотрел лишь первую серию, как и все остальные не только в одном лишь Его городе. Он понимал, что все только начиналось, даже кисло соленый привкус во рту Его пока что оставался слегка ощутимым, и металл только начал проникать в Его легкие. Однако Его бодрила та же «феня», льющаяся с экрана телевизора по задумке авторов фильма. Все эти жаргонные словечки и выражения, высказываемые персонажами с какой-то борзотой, быкованием, качанием прав. Его бодрило движение всех этих ненастоящих арестантов, в поведении которых было вложено сценаристами минимум пафоса, но больше реальности. Его бодрил мордобой, при котором четкая позиция участников конфликта приобретала свойства просто какой-то непокорной стали, невозможной быть сломленной. Другими словами, про себя Он восхищался дерзостью, напористостью, наглостью всех тех, кто окружал Его как главного киноперсонажа, будто Он хотел быть похожим на него, попавшего на «зону» к тем, которые могли ответить за свои слова и действия, и те, которые давно напрашивались на справедливое возмездие.
Сценаристами не была предусмотрена матерщина (а может, и была предусмотрена, кто его теперь разберет), но брань, перемешанная с блатным жаргоном, лилась целым потоком. И эта брань ласкала Ему слух, как будто в реальной жизни ее стоило выдумать.
И Он слышал грязную брань, перемешанную с тюремными выражениями, из детских уст в реальности. Он слышал целые цитаты из уст восхищенной перипетиями сериала юной аудитории, несмотря на жесткие ограничения по возрасту, указанные создателями «Системы». И где-нибудь в той же Европе такие ограничения возымели бы должный эффект. Но это где-нибудь в Европе, где-нибудь в Америке, где не похуй на подрастающее поколение (такое же распиздяйское, по правде сказать). Где-нибудь в Европе подобное кино вряд ли бы вообще пустили на ТВ, хотя там Он никогда еще не был. «Система» была наполнена криминалом и чернухой, демонстрируя сцены насилия как с физическими увечьями, так и с летальным исходом, по Его личным ощущениям снятые с какой-то особой жестокостью. С каким-то особым смакованием анатомических подробностей, таких как, например, брызги крови, летящие во все стороны из изувеченных частей тела жертвы, и тепло которых Он чувствовал на своем лице, а запах свежей крови сам собой норовил проникнуть как можно глубже в Его легкие. В подростковом возрасте подобные эффекты ощущаются достаточно остро, правда, не в Его случае, когда вместо уличного воспитания Он получал опеку матери с отцом и бабки с дедом.
Нет, улица играла, конечно, немалую роль в Его жизни в тот период времени, но не ту, которую должна была. Он и в армию-то не пошел, благодаря этой родительской опеке со всеми ее возможностями оградить ребенка от большого количества опасностей вне домашних стен. Тем не менее, атмосфера улицы, все-таки, коснулась и накрыла Его однажды, заставив перестроить Его взгляды на окружающий мир. Только уж как-то СЛИШКОМ Он оказался погребен под толщами этой сметающей все на своем пути волны. Оттого, наверное, Ему удалось разглядеть множество туго натянутых нитей колючей проволоки, скрывающейся в воздухе в качестве его прочного основания.
[b]А уже проснувшись утром после вечернего просмотра второй серии, Он действительно обнаружил себя в камере, один в один повторявшей тюремную неволю в кино. Он без проблем мог выйти из нее, заменившей стены Его квартиры, но сохранившей ее габариты и планировку. Этакая однокомнатная тюремная «хата» с голыми стенами вместо привычных светлых обоев и стальными решетками на всех до единого окнах. Подобная метаморфоза произошла и в квартирах всех Его соседей, которых Он знал, и с которыми пообщался после начала показа «Системы». Снаружи Его девятиэтажка вроде не претерпела никаких
