вернувшись в салон автомобиля.[/b]
-Все дело в Вас, - пожала плечами женщина в очках, - Вы обвили Ваш родной город колючей проволокой, ставшей теперь для Вас глухой стеной. Поэтому существует такое отделение как наше, предлагающее таким как Вы вернуться к их привычному образу жизни. Как видите, система вполне может обойтись без Вас. Это Вы зависите от нее в то время как она забирает в свое пользование часть Вашего существа.
-И как долго я буду оставаться…, - Он долго не мог подобрать нужного слова для обозначения своего нового местонахождения.
-Пока до Вас не дойдет понимание Вашего участия в системе, - тем не менее поняла Его женщина в очках, - Мы не занимаемся превращением человека в овощ бесконечными уколами и пичканьем таблеток как того требует та же система, устраняющая любой выход из-под контроля. Вы можете ее ненавидеть, Вы можете ей не доверять, а можете всецело на нее надеяться, но Вам трудно без нее.
-Я просто хочу, чтобы система работала мне во благо, чтобы меня никто, извините, на наебывал и не «разводил» как лоха последнего. Я хочу видеть закон и порядок в моем городе. Чтобы меня, в конце концов, не считали быдлом, на херу которого можно в рай въехать. Потому что все, что система предлагает мне, направлено на мою от нее зависимость, и больше ничего.
-Понимаю Ваше негодование, - улыбнулась женщина в очках, - Именно поэтому речь не идет ни об уголовном деле, в котором Вы – главное действующее лицо, ни о психушке, куда Вы вполне могли бы загреметь на два-три месяца и выйти оттуда заторможенным и восстанавливаться еще месяц-другой, глотая все те же психотропные препараты… Вы в курсе, что у Вас вполне вероятен сахарный диабет? – спросила она уже без улыбки.
Он подозревал наличие у Него этой гадости, потребляя большое количество питьевой воды. Очень часто Он просыпался по утрам с сильной сухостью во рту и в горле, запивал холодной водой пищу, и вообще без воды чувствовал себя некомфортно. Но все же Он не брезговал сладким, каждый день посещая магазин с подобной продукцией и балуя себя пирожными с кремом и прочей высококалорийной начинкой.
-Хотя мы и не прибегаем к инъекциям, в Вашем случае без уколов не обойтись, - сказала женщина в очках, - Если наши (и Ваши) подозрения подтвердятся, без лекарств Вам не обойтись. Есть, конечно, народная медицина, например вареная редька, которая полезна для диабетиков, но я не думаю, что Вас она устроит.
-Дом под номером четыре, - определила врачиха Его новое временное местоположение, - Располагайтесь, и спокойной ночи.
Охрана проводила Его до вышеуказанного дома, дверь которого нельзя было запереть изнутри, так и снаружи, и гости могли беспрепятственно войти к Нему в любой момент. Ну а чего они могли опасаться? Больше того, а что Он мог им сделать, а самое главное, зачем? Они прекрасно поняли, кто был перед ними, прекрасно поняли, что никакой угрозы Он не представлял, что, по факту, Он был вполне адекватен, вполне рассудителен. Что все, что Ему было нужно – спокойная атмосфера, отсутствие каких-либо событий, которые могли бы вывести Его из себя. К Нему отнеслись по-человечески, и все потому, что Он действительно осознавал свою опрометчивость, толкнувшую Его сделать то, что Он сделал. Сейчас Он не задавался никакими вопросами, сейчас Ему хотелось просто лечь спать, чтобы придти в норму.
В доме Он и впрямь обнаружил печное отопление, хотя никаких дров рядом с домом Он не увидел. Погода на улице к вечеру испортилось до сырого снега с дождем, даже похолодало. А в доме было более чем тепло и явно натоплено. За входной дверью обнаружились кухня и зал. Больше никаких отдельных комнат не имелось. Ему на ум почему-то пришло сравнение дома с гостиничным номером, в котором Он до этого никогда не был. Впрочем, атмосфера уюта и умиротворения, царившие здесь, нахлынули на Него со всей их возможной силой, уводя Его сознание от всяких негативных ощущений. Ничто не передавало в доме настроение какого-то тюремного заключения, Он не должен был чувствовать себя здесь узником. По большому счету, Он оставался внутри системы, которую материл, которая стояла Ему костью в горле, которая Его так тяготила. Он понимал это так же хорошо, как и свое пребывание в этом месте.
У Него не забрали Его одежду, чтобы взамен выдать что-либо похожее на робу или что там носят в той же психиатрической клинике, подчеркивая принадлежность томящихся в неволе людей к касте самых настоящих прокаженных, изолированных от общества? И Он был благодарен за подобное к себе отношение. Он бы даже не удивился, если бы к Нему сейчас вошла баба с охуительными для Него внешними данными, чтобы скрасить холодную, беззвездную, ноябрьскую ночь. Это Он, конечно, загнул, но факт человеческого подхода к Нему со стороны всех этих людей, включая следака в ответ на, вообще-то, преступление, за которое Он должен был бы отвечать по всей строгости закона, со всеми смягчающими Его вину обстоятельствами, а закон играл для Него немаловажную роль, был неоспорим.
С мыслями о законе Он растянулся на белоснежных простынях кровати, на которой до Него наверняка спало немало других людей, таких же, что и Он, открывших свои (по мнению системы) пасти с мыслями о ее гнусности, даже не неполноценности. Интересно, сколько их было? Сколько было таких как Он на самом деле? Например, Он читал комментарии под некоторыми видеороликами в Ютубе, посвященными социальной тематике, несправедливости чиновников или тех же сотрудников правоохранительных органов. Сколько же Он видел возмущения в ответ на действия вышеуказанных лиц против простых как и Он сам людей, сколько гневных слов и выражений Он прочел, не стесняясь выражать свою собственную позицию. Или те же социальные сети, в которых было полно групп, члены которых поливали друг друга отборными фекалиями, хуесосили друг друга самыми нелицеприятными словами, даже осмеливались друг другу угрожать разбитыми ебальниками и отбитием костей и почек. Но так происходило в Интернете, а вот по ТВ рассказывали, к примеру, о разогнанной пятью тысячами сотрудников в форме пятидесятитысячной толпе (хотя по логике все должно было произойти с точностью наоборот).
Он понимал, что не Он один посмел куда-то позвонить и кому-то пригрозить физической расправой. Интересно, скольких из таких людей вместо этого миниатюрного профилактического поселения отправили именно в дурку? Кажется, Его ни капли не волновала история этого места, хотя о нем Он никогда прежде не слышал (а должен был?). Но на удивление, сейчас он уснул достаточно быстро, будто выебся за день до чертей, так что Ему не удалось достаточно поразмышлять.
Неважно, что Ему снилось, если снилось вообще хоть что-то. Важнее было то, что открыв глаза, Он совершенно отчетливо расслышал этот звук, который сложно было назвать если не мерзким, то неприятным точно. Казалось, что звук происходил у Него в ушах и в голове. И чтобы проверить это Он стиснул зубы как можно сильнее, и понял, что источник звука находился где-то в другом месте. Больше того, звук доносился откуда-то снаружи дома, без труда проникая через кирпичные стены, через железную крышу, сквозь незарешеченные окна, наполняя собой все пространство. Это был непрерывно звенящий звук, похожий на прилившую к голове кровь, в абсолютной тишине кажущийся единственным доказательством существования собственного сознания, единственным доказательством существования бытия. И при наличии сторонних шумов, не исчезающий бесследно, и продолжающий ощущение жизни. Он, вдруг, вспомнил, что этот звон присутствовал в Его сновидениях, образы которых стерлись из Его памяти при пробуждении.
А еще Он понял, что дом не остыл за ночь, что тепло, образованное растопленное прошлым днем (или вечером) печью, никуда не улетучилось, требуя восстановления новой растопкой дров, и что Ему было комфортно, даже комфортнее чем Он привык в домашних стенах. И Он не мог с уверенностью связать это чувство комфорта с тем, что он слышал, с тем, что совсем не раздражало Его, но, скорее, напоминало о своем существовании, как бы намекая, что никуда не делось. Он даже попытался получить удовольствие от этого непрерывного звона, будто сконцентрировавшегося вокруг Него. Как если бы Он оказался получателем некоей информации, передаваемой неопределенным Им (пока что) источником звука. Скорее всего, к этому звуку были причастны те, кто должен был присматривать за Ним, и то было частью условий, что приготовили Ему на время Его здесь пребывания. Этакая психологическая обработка, которую Он не мог и не должен был отвергнуть.
Однако сам собой в Его голове вспыхнул образ колючей проволоки, слоями завернувшей город подобно плотному фантику, что Он видел вчера своими глазами, и что ощутил физическими прикосновениями, из-за чего не смог пройти сквозь эту «защиту» города от Него же.
-Это волне естественная реакция, - прокомментировала врачиха (Римма Анатольевна), когда Он сказал ей о том, что услышал с утра (и о Его выводах), посетившая Его с намерениями узнать о Его самочувствии.
Она тоже слышала этот звон. И она слышала этот звон не впервые. Она слышала этот звон благодаря все новым людям, побывавшим в этом месте.
-И как много людей слышат его? – спросил Он, понимавший причину этого звукового эффекта, по факту, источником которого являлся Он сам.
-Не так уж и много, - улыбнулась Римма Анатольевна, - Те, кто готов занять Ваше место в нашем центре. Как говорится, свято место пусто не бывает.
-Я полагаю, этот эффект ожидает меня в любом городе? – предположил Он, - Куда бы я не пошел?
-Вы не сможете без него. Он нужен Вам потому, что сельская жизнь требует от Вас больше того, на что Вы способны. Поэтому Вы покинули тот мир в пользу города и его содержимого – системы, чтобы пользоваться ею в силу своих возможностей.
-Это место образовано системой, верно? - вдруг осенило Его.
-Это место образовано людьми, понимающими смысл ее существования, для людей с совершенно противоположными взглядами, - поправила Его Римма Анатольевна, - Здесь никто не желает Вам вреда.
-Вас не станет, когда этот звон вдруг стихнет, обозначая конец колючей проволоки и мое возвращение после этой изоляции, - Он будто не слышал ее слов, - Не станет и этого места. Точнее, для меня. Предположим, я захочу вновь попасть сюда, и не смогу просто из-за отсутствия его физически.
-Предположим, что Вы правы, – не стала спорить Римма Анатольевна, - Только зачем Вам сюда возвращаться?
-Эта извечная мечта о халяве, - пожал Он плечами, не чувствуя за собой никакого стеснения.
[b]В доме не было никакой посуды – завтрак, обед и ужин Ему приносили строго по времени. Зато дом был наполнен художественной литературой, Ему было позволено пользоваться тетрадями и шариковыми авторучками, набившими ящики письменного стола, стоявшего у окна, куда Он мог бы записывать свои мысли и наблюдения. И никаких радио, телевизора, или
