доступа в Сеть. Сотовый телефон у Него забрали менты, а проводным, что так же занимал место на крышке письменного стола, Он мог только принимать входящие звонки. Впрочем, никто не навязывал Ему общаться с теми же матерью и отцом, которые уже были в курсе Его пребывания, мягко говоря, вне города. По факту, Ему было удобно здесь. По крайней мере, Он чувствовал моральное удовлетворение пока звучал непрерывный звон колючей проволоки. Он чувствовал себя здесь как-то нормально, отвлеченно, полностью собранно, практически обслуживаемый специально обученными людьми, которые готовили и приносили Ему еду, меняли простыни, бросали дрова в печь, водили в ванную, позволяли бриться удобным Ему многоразовым станком. Неоднократно у Него брали кровь на анализ, сбивая повышенный уровень сахара, и давали Ему таблетки, так как у Него ожидаемо обнаружился диабет второго типа, приобретенный на нервной почве и, слава богу, являвшийся обратимым. При правильном, естественно, образе жизни.[/b]
Кроме того, Римма Анатольевна удовлетворила Его просьбу вновь оказаться возле колючей проволоки у городской черты. И оказавшись перед колючкой, наблюдая высотки жилых домов, Он неожиданно понял, что Ему отвратно вновь оказаться на городских улицах. До Него со всей остротой донесся шум автомобилей, запахи выхлопных газов, давно пропитавших некогда чистый приятный воздух из-за неоправданно огромного количества машин, взятых в кредит с одобрения тех, кто называл себя чиновниками, канализации, авариями на которой подолгу никто не занимался из-за банальной нехватки денег, потраченных кем-то в чиновничьем кресле на личные нужды… До Него со всей своей остротой доносился шорох всеобщей возни, по смыслу своему абсолютно бесполезной, но возведенной серой массой в ранг какой-то святости, без которой просто не прожить. Где-то на отдалении Он расслышал звон церковного колокола, такого же бессмысленного, но имевшего своей задачей внушить массе значимость этой бесполезной возни, которая непременно отразится где-то в ином Бытие на ином уровне сознания, о котором можно лишь догадываться. А где-то выла сирена то ли «скорой», то ли «пожарной», то ли ГАИ или ментов. О да, Он ненавидел этот вой, пронзавший Его слух до боли, казалось, проникавший в самые дальние уголки города, и невозможно было от него спрятаться, и даже ушные затычки, которыми Он пользовался целый последний год, не спасали. Еще Он слышал поистине безумные детские визги (даже не веселый звонкий смех) на детских площадках, как будто там происходила самая настоящая оргия или смертоубийство, как будто еблись со всей своей природной неистовостью или резали друг другу глотки, о чем никто не думал в Его детстве, и дети наслаждались своей беззаботностью, ничуть не уподобляясь самым настоящим зверятам. Подобное мракобесие происходило у Него под окнами практически каждый вечер под присмотром таких же неадекватных мамаш, безучастно наблюдавших самые настоящие детские припадки, сопровождавшиеся этими самыми орами и визгами.
Он слышал каждый звук, чувствовал каждый запах (особенно, помойный), долго наблюдая за городом от самой его границы, заблокированной колючкой. Он видел город как на ладони, пронзая его взглядом насквозь.
Город. Город был телом системы, пораженный страшными болячками, которые Он замечал повсюду на протяжении длительного времени. Система препарировала его на свой лад, и с одной-единственной целью: вселять в сердца и сознание людей то же уродство. И, кажется, сейчас, находящийся по ту сторону города, отделенный от него тугой и твердой стальной защитой, Он мог видеть лицо системы, заполнившей каменно-стальное нутро улиц и переулков, клубившейся подобно густому туману отвратительных на глаз цветов и оттенков. Он сочился из каждого здания, из каждой постройки, из разбитого асфальта городского шоссе, сочился из всего, созданного человеческими руками, сочился даже из людей. И то, чем туман являлся в действительности – ненормальностью и аморальностью, неестественностью и неправильностью – было легко распознаваемо за пределами, очерченными колючей проволокой.
Туман вызывал в Нем только отвращение, даже невозможность физически наблюдать его визуально. Туман вызывал у Него тошноту. Воспоминания своего пребывания по ту сторону колючей проволоки так и лезли к Нему в голову визуальными образами и слуховыми эффектами. Вся дурь, все хамство, вся наглость и откровенная недоразвитость, что Он наблюдал как на рабочем месте, так и на улице за окном дома, навалились на Него всем скопом с той стороны колючки стоило Ему только встать перед ней.
А там, в доме, было чисто и тихо. Там было совсем не так. Там было полно художественной литературы, наполненной визуальными и звуковыми (даже обонятельными) эффектами, что-то из которой встречалось Ему когда-то прежде. Там было много фэнтези, смысл и сюжет в которых оказывался куда более реальными и правильными, как будто задуманными творцом изначально, не испоганенными человеческим невежеством и откровенной скукой, при которой жопу так и тянет на приключения. Там было много литературы, которую Он мог читать с легкостью, без излишней надмозговой деятельности благодаря вполне понятному Ему языку. Все равно, что скользить по водной глади, не боясь споткнуться и утонуть. Больше того, пребывая в тишине дома, поглощавшей неумолкаемый звон колючей проволоки, Он чувствовал небывалый прилив воображения, представлявшего Ему невероятно сильные и яркие образы того, что происходило на страницах книг. Воображение оказывалось настолько сильным, что застревало в Его сознании и держалось целый день, до того момента, как Он ложился спать. Впечатления от прочитанного принуждали Его взяться за ручку и начать переносить их в тетрадь. И удивительно легко у Него получалось переносить прочувствованные образы на листы бумаги в Его собственной интерпретации, как будто Он владел языком и литературными навыками с рождения.
И вряд ли бы Ему удалось делать что-то подобное в пределах города, в пределах системы, сочившейся, в том числе, из Него. Одно лишь представление этого действа заставляло его ежиться в неприятии. Он, ведь, никогда прежде этим не занимался, стесненный какими-то иными идеями и увлечениями. В основном (да почему в основном?) то было каждодневное прозябание в Интернете в поисках даже не художественных фильмов, но просто роликов на политические и социальные темы, которые (как теперь выяснилось) всего лишь казались Ему важными и существенными.
И вот в какой-то момент, совсем неожиданный для Него, проснувшись поутру, Он не услышал ставшего привычным Его ушам звона колючей проволоки. Он думал о том, что такое все равно произойдет, именно с этой целью Он находился здесь, как-то незаметно потерявший ход времени. И хотя в доме и был календарь, он практически не обращал на него внимания, занимаясь тем, что стало для Него куда более важным. Действительно важным, не казавшемся смыслом существования. Звон оборвался, заставив Его поутру обратиться к календарю и обнаружить всего три дня до начала Новогодних празднеств. С каким-то удивлением Он обнаружил и снег снаружи дома, и легкий морозец. Практически незаметно и молниеносно для Него пролетело полтора месяца с того момента как Он перешагнул порог своего временного местопребывания. Еще одним удивлением (и приятным удивлением) стала почти целиком исписанная тетрадь формата А4, и Он с трудом помнил как корпел над ней, заполняя строчку за строчкой своей собственной рукой. Он даже не был уверен в том, что делал это сам, вроде бы записав небольшой объем текста перед очередным отходом ко сну, а вернувшись к записям утром, замечая в записях что-то новое привычным Ему наполовину печатным почерком.
Но, возможно, что-то произошло с Его воображением, которое полностью перекрыло существование звона, который, на самом деле, никуда не делся, максимально заглушенный образами из окружавших Его книг? Однако нет, ибо Римма Анатольевна, каждое утро навещавшая Его, так же не услышала звеневшую колючую проволоку.
-Вы хотите сказать, что мне пора уходить отсюда? – спросил Он, как бы очнувшись от какого-то затянувшегося наваждения, полностью захватившего Его сознание, - А если это всего лишь временное затишье?
-Будьте уверены в том, что Вам нужно возвращаться, и что город готов принять Вас обратно, - с уверенностью развеяла она все Его сомнения, - Вы можете забрать с собой то, что написали в тетради. Это принадлежит лишь Вам.
-А…
-Второго шанса у Вас не будет, - остановила Его Римма Анатольевна, - Для каждого новоприбывшего это место, как Вы правильно догадались, действительно одноразовое. Если Вы попытаетесь совершить что-то такое, что может привести Вас к нам, Вас запросто отправят в другое учреждение, с уколами и таблетками, тормозящими людское сознание до состояния элементарного восприятия окружающего мира. Я повторю: Вам нет смысла возвращаться сюда.
На все том же белом «Солярисе» Его довезли до ближайшей остановки общественного транспорта. Все личные вещи оставались при нем, даже деньги. На всякий случай Он пересчитал их, хотя практически не помнил прежней суммы, но был убежден, что никто ни копейки не взял оттуда за все время Его пребывания в доме. У Него не было на руках ни единого документа, подтверждающего Его нахождение в доме, ни одной справки, подписанной лично Риммой Анатольевной, и заверенной официальной печатью. Все, что Он забрал с собой – тетрадь, исписанная Им почти от корки до корки. Однако интуитивно Он понимал, что для Него еще не все было закончено в этом деле, и что бумаги Он еще получит.
Дома Его ожидала мать, специально приехавшая для встречи с Ним. Не обошлось без отчитываний и моральных пиздюлин, которых Он ожидал, и к которым готовился всю дорогу до дома. Но в конечном итоге все свелось к заверениям с Его стороны не совершать больше ничего подобного, что могло бы привести Его к отправке в дурку.
Куда большей неожиданностью для Него оказалось содержимое тетради, которую Он забрал с собой с разрешения Риммы Анатольевны. Он рассказал матери все без утайки о том, где Он побывал и что Он видел, включая колючую проволоку, перекрывшую Ему дорогу в город и звеневшую до определенного момента в доме. Разумеется, это повествование сложно было назвать правдоподобным, но другого Он рассказать просто не мог, тем более, что у матери был номер телефона, по которому она смогла дозвониться до Него несколько раз. Конечно Он не утаил от нее и свое увлечение, которым занялся в доме благодаря книгам, целой библиотеке их. Он записал целый рассказ в своей тетради.
[b]Однако обратившись к тетради снова, чтобы в очередной раз перечитать записанный материал и встретить на страницах в клетку знакомые имена всех этих эльфов и гномов, Он вдруг обнаружил нечто совершенно иное, не имеющее даже отдаленного сходства с литературой жанра фэнтези. Он обнаружил на страницах подробное изложение своего собственного восприятия окружавшей
