Круг

после того, как разбил тому лицо. [/b]
-Пидарас, - только смог выдохнуть Он, чувствуя сильное облегчение.
До Него донеслись вдруг мелодичные звуки, приятные на слух, удивительно чистые, лишенные ненужных грязных частот, которые Он мог бы расслышать с первого же мгновенье их. Звуки постепенно складывались в сложный, но уверенный и четкий мотив, который на самом деле не прекращался ни на мгновенье. Просто Он на какой-то период времени утратил возможность слышать его, наслаждаться им, не смолкавшим, казалось, целую бесконечность лет, о чем Он уже и не помнил. Это все равно как если бы Он на какой-то промежуток времени оглох, а потом слух вернулся бы к Нему после какого-то непредвиденного случая.
Он не сразу различил в этой фантастически сложно, но невероятно красочной, насыщенной инструментами мелодии посторонний звук.
То была сирена «скорой помощи», в которой Он находился, возвращавшийся из какого-то странного умиротворенного состояния к жизни благодаря посильным стараниям бригады медиков, добившейся восстановления у Него сердечного ритма. В голове Его происходило еще что-то кроме звучавшей осмысленной мелодии тишины и пустоты, которая оставалась с Ним рядом, стоило лишь Ему прикрыть глаза на мгновенье.
То ли треск, то ли щелканье одного за другим по отдельности мелких пузырьков, отнюдь, между прочим, не мешавших воспринимать мелодичный мотив, продолжавшийся в Его сознании. И казалось, что закрывая на миг глаза, и наблюдая голый труп с расколоченным вдрызг лицом посреди тишины и темной пустоты, не спешивший растаять в Его сознании под воздействием возвращавшегося к Нему чувству прежнего мировосприятия, Он все глубже проникал в это множество инструментов, составивших целый оркестр. И там, в самой их глубине эта невероятная в своей мелодичности слаженность звуков представляла собой некую материю, которую Он помнил и знал.
И Ему было комфортно там.
Будто Он и был тем телом с разбитым лицом, определенно безжизненным, но в то же время осознававшим окружавшую Его реальность тишины и пустоты.
Он будто был в двух ипостасях одновременно.
И в обеих ипостасях Он пребывал в крайне беспомощном состоянии. Хоть врачи сделали свое дело и заставили Его сердце вновь биться, физическое тело Его отказывалось подчиняться Его воле. Физическое тело Его практически не зависело от Него, и Он мог лишь наблюдать и слышать все, что происходило вокруг без возможности даже издать членораздельные звуки. Он был все равно, что парализованный.
Он видел каких-то людей, периодически приходивших специально к нему, называвших себя, то матерью, то сестрой, то братом, то другом. Кто-то из них не мог сдержать слез, глядя на Его беспомощное растениевидное состояние, при котором даже в туалет невозможно было сходить, только под себя (Он даже не чувствовал никакого опорожнения собственного кишечника). Лишь глазами Он мог как-то подать сигнал о том, что слышал и понимал их.
Но, несмотря на сочувствие и переживания, никто из всех этих людей не стремился вот так забрать Его, физически не покалеченного, но полностью обездвиженного. Впрочем, врачи и сами не спешили отправить Его домой, удерживая в больнице какое-то время.
Лишь музыка была с Ним. Она звучала без остановки, периодически меняясь и переходя от одного мотива к другому, но всегда насыщенная инструментами.
И без перерыва Он чувствовал свое собственное пребывание в этой необычной материи, очень плотной, но какой-то рыхлой, в которую Он проваливался, не задерживаясь на поверхности, слегка качавшей Его подобно морским волнам.
Периодически Он закрывал глаза, которые, казалось, быстро уставали наблюдать физическую реальность, и им требовался длительный отдых.
Он не засыпал в этот миг на несколько часов. Нет.
Однако всякий раз Он продолжал наблюдать тело с разбитым и кровоточащим лицом, остающееся во тьме тишины и пустоты, слишком похожее на труп. На Его труп. И как не силился Он определить наличие дыхания, Он не мог понять – дышало ли тело или уже нет.
Лишь в какой-то момент Он неожиданно вновь увидел смертного, чей образ вдруг вспыхнул в Его памяти.
-Ну и как тебе сейчас, сукин ты сын? – обратился смертный, склонившись над Ним, и Он понял, что пребывал в этом теле с разбитым лицом, как понял и то, что именно Он обращался и к покалеченному себе.
Он не мог ответить смертному, рот не слушался Его, а из горла не исходило ни звука.
Зато музыка вновь вдруг прервалась, уступив место нескрываемому злорадству.
-Как ты назвал это однажды: дух безмятежный носился над водою? Что ж, я скажу тебе, как будет дальше. Долго в больничке тебя никто держать не станет. Тебя спихнут на руки матери. Единственный плюс для нее – деньги по инвалидности. Это ведь ты позволил кому-то считать себя особенным настолько, что этот кто-то нашел идеальный способ подчинения всех остальных его интересам. Как же, это они о тебе рассказали, они взяли на себя всю ответственность, они – твои истинные представители. А значит, все их деяния – твои деяния. Как и фантики, придуманные ими, то есть тобой, за которые убогое людское естество жизнь свою готово отдать без раздумий. Фантики заменили твою же так называемую любовь к ближнему своему. Даже матери ты будешь нужен в первую очередь ради денег. Она будет убирать за тобой, находиться в постоянном стрессе, будет глотать лекарства тоннами, будет тратиться на лекарства для тебя, вдыхать запах фекалий и ссанины, который пропитает твой дом. Если, конечно, подгузниками не запасется. Ты, несомненно, самое дорогое, что у нее есть, но ты убьешь ее, и она будет знать об этом, что будет убивать ее еще быстрее. А еще вполне вероятно, что кто-то из родственников постарается избавить тебя от твоей беспомощности, или же твою мать от этих страданий, мотивы не важны. Само собой под страхом уголовного преследования за избавление от мучений. Возлюби же ближнего своего, верно? Конечно, все может быть не так, это всего лишь вероятность развития событий, никем, впрочем, не отмененная. Но самое важное во всем этом – таков твой финал, который для тебя только начинается. Я же хочу, чтобы ты пришел к нему, я уже говорил тебе о том, что хочу, чтобы ты прошел круг с самого начала, с того момента, когда ты будешь все понимать и осознавать, а значит помнить. Я хочу, чтобы ты проклял свое же собственное ебаное творение, которое стало для тебя смыслом всей твоей жизни, которое доставило тебе подлинное чувство радости после того, как не стало первозданных тишины и пустоты, в которых нет никаких ограничений, и оттого в них можно услышать просто бесконечность звуков, что приносят небывалое наслаждение от одной только мысли о возможности слышать их…
И тогда Он будто провалился в какое-то особое состояние, которого Он прежде не испытывал. Это было такое чувство, максимально реалистичное, можно даже сказать, подлинное настоящее, хотя в настоящем Он был похож на безвольный овощ с расколоченным лицом, придушенный твердыми сильными руками, в хватке которых Он оказался практически бессильным.
Он будто совершил резкий и внезапный рывок назад во времени, во время которого из памяти Его начисто стерлись все воспоминания, за исключением Его беспомощности после возвращения к жизни врачами. Все равно, что пустота между двумя конкретными точками, подробности пребывания внутри которых слишком ясны и осмысленны. Но вот начинает первая точка свое движение в сторону конца, который уже известен. И по ходу движения открываются в сознании некие подробности, о которых казалось бы неизвестно в тот или иной момент времени, при том или ином событии. Это такое состояние, при котором сознание переживает жизнь в условиях иного развития событий, происходящих в действительности по-другому. Как если бы вероятность стала реальной.
Он испытывал нечто угнетающее Его сознание.
Он не вспоминал, но Он вновь переживал несуществующий лично для Него ход истории, оказавшийся внезапно на месте того смертного.
Он был свидетелем, даже участником ярких событий, насыщенных эмоциями и чувствами. Он видел особенное Солнце, чья сила только росла, принуждая к физическим страданиям, Он видел, слышал и чувствовал тонкую и стальную колючую проволоку, превратившую людей в каких-то непонятных существ, огражденных от цветущего рая, он видел и чувствовал обжигающе холодный лед. Он чувствовал всю эту мешанину в одной конкретной точке, внутри которой оказался Он сам. Это было сравнимо разве что с тяжестью, пытавшейся не просто раздавить Его, но расплющить без остатка.
Он чувствовал ужасный жар внутри Его тела. Жар разливался от головы до кончиков пальцев рук и ног. Жар захватывал Его и не собирался покидать своих новых владений.
А внутри жара были и страх, и печаль, и ненависть, все, что не касалось радости и торжества. Даже в редких победах над трудностями Он не испытывал ее, будто понимавший, что невозможно удержать равновесие в свою пользу, и оно все равно вернется в исходную позицию.
Он видел то, чего не могли видеть все те, которые окружали Его – и свои, и чужие.
Он в принципе видел вокруг лишь чужих, стремившихся победить Его всеми существующими в физическом Бытие способами. У Него практически не было союзников, желавших оказать Ему должную поддержку, дать Ему дельный совет, сказать необходимое Слово, которое у Него должно было быть, но почему-то не имелось.
Он не утратил своего Слова. Он просто не мог подобраться к нему.
И все, что Ему оставалось, делать то, что Он хотел делать – читать и писать. Это был верный путь к тому, чтобы достичь своего Слова. Но время было против Него. Время тормозило Его событиями и людьми, с которыми Ему приходилось контактировать. Время отвлекало Его, время указывало Ему на Его жар, на его страх, печаль, ненависть, принуждая быть подчиненным ему  соучастником.
Он пребывал в постоянном ожидании, Он получал то, что ожидал, и жар внутри Него лишь раздувался.
Мироздание не было Ему противником, мироздание не стремилось всяческий раз совершить против Него нечто неприятное, не было такого, что Он родился, как говорится, под несчастливой звездой, и на роду Ему было написаны невзгоды. Нет, все было гораздо проще.
[b]Он не принадлежал этому мирозданию, сотворенному кем-то однажды. Он вообще не принадлежал мирозданиям, ни одному из возможных, по сути, являвшимся упорядочением и конкретикой. Мирозданиям, по сути, являвшимся мыслью, обозначением, не одним только лишь Словом. Он не имел к этому никакого отношения, Он просто не мог быть чем-то конкретным, чем-то отчетливым и однозначным. По природе своей Он оставался таким, невозможным для заключения во что-то конкретное, невозможным для подчинения Слову. Он в принципе был невозможен для существования, в основе своей, оставаясь принадлежным тишине и пустоте, быть может, сам