Проснулся рано. Ночь прошла без всяких происшествий. Утро встретил живым. Правда… приснился дурацкий сон. Будто унтерштурмфюрер СС Вальтер Краузе, штурмшарфюрер СС Рудольф Крюгер и шарфюрер СС Хельмут Нойманн имели вместо лиц маски.
Позавтракали. Шарфюрер СС Хельмут Нойманн рассказал анекдот. Я чуть от смеха не подавился.
Господи…!
До сих пор не могу поверить. Либо они меня разыгрывают, либо они рехнулись. Краузе называют Папой, Крюгера - Мамой, а Нойманна - Сыном. На прежние фамилии и имена они уже не откликаются.
Наверное, у меня галлюцинации.
…Да, теперь понятно, почему унтерштурмфюрер СС Вальтер Краузе и штурмшарфюрер СС Рудольф Крюгер ночевали в одной комнате. Папа и Мама должны спать в одной постели. И в этой постели кое-что делать.
Они меня позвали на обед. Но я не пошёл. Я их послал к чёрту. Они мне отвратительны. Особенно, Краузе и Крюгер.
Меня тошнит от них. Стараюсь не показываться им на глаза.
Готов их убивать. Честное слово.
Похоже, что-то случилось с моими патронами. В них почему-то нет пороха. Но это не беда. Я так же отлично владею холодным оружием.
Страшно хочется есть. Я голоден.
Собираюсь проникнуть в холодильные камеры. Ужинать с этими ненормальными я не хочу.
Проник в холодильные камеры. Поужинал.
Я был готов не спать всю ночь. Но сейчас слипаются глаза. Нет сил бороться. Я очень за сегодня устал.
Ложусь спать. Им меня не одолеть.
Встал. Вроде цел и живой. Правда, настроение у меня какое-то… НЕПОНЯТНОЕ. По-моему, у меня никогда ещё не было ТАКОГО настроения. Позавтракаю в холодильных камерах.
Слоняюсь по пункту «Б». Скучно. Они на меня не обращают никакого внимания. Будто меня нет.
Пообедал с ними. Молчали. Не разговаривали.
Тоска страшная. Чем заняться? Всё бездельничаю и бездельничаю.
Вышел во двор. Предложил Папе и Сыну…то есть, Краузе и Нойманну свою помощь. Они поблагодарили меня и сказали, чтобы я помог Маме. Вместе с штурмшарфюрером СС Рудольфом Крюгером мы занялись уборкой. Потом начали готовить ужин. Мама дала мне несколько полезных советов, как вкуснее приготовить голубцы.
Сыграли в карты. Я был в паре с Сыном…то есть, с Нойманном, а унтерштурмфюрер СС Вальтер Краузе и штурмшарфюрер СС Рудольф Крюгер против нас. Мы одержали восемь побед, а Папа и Мама десять.
Ложусь спать. Похоже, я ночую не в ТОЙ комнате, которой мне следовало. Завтра начну искать подходящую.
Нашёл то, что искал весь день. Отличная комната. Кровать мне нравится. В шкафу очень много подходящей для меня одежды. Заприметил несколько красивых платьев. Косметики сколько угодно. Самая разная.
Я уже переоделась и иду помогать Маме. Мы решили на ужин потушить рыбу по-итальянски.
На связь выходил… выходила Дочь.
Санкт-Петербург - Памятник-город
Санкт-Петербург, памятник-город, верится мне, что прах твой живой и пепел тоже. В оскале этого склепа бродят трупы-идеи, питаясь запахом мысли и голосами. Идеален твой век, твоя жизнь, и, возможно, прекрасна будет смерть твоя во всей красоте незаметности века. Неотразимы твои руины, великие твои могилы, и сон, который снится тебе. Ты окутан поэтами, музыкой, прозой, словно туманы, как океаны, воздушные корабли застыли, и это бремя по силам только тебе. Санкт-Петербург… Уходящее солнце смотрит, прощаясь, и оно знакомо тебе. Город, злой, чужой, морозом дышал, ветрами. Он путнику нелепому что-то обещал. Или это казалось?... Было холодно, путник дрожал. Санкт-Петербург, тебя никто никогда не знал. Ты уничтожал души и тела. Ты ими испражнялся. И не замечал. Лёд, холод, Невский проспект. Угрюмо лицо, которое смотрит, которое твоё…
Внутри этой утробы, которая – город, внутри этой кишки, которая – Невский проспект, шагает масса жизни, и мне остаётся смотреть ей вслед. Искусством проторен каждый нерв, пробит. Нисколько я не сомневаюсь, что иллюзия это, сигаретный дым или мираж. Но сладок сей бред, и в бреду я этом, бреду, нащупывая что-то живое, пока до конца ещё не ослеп…
О чём мы толковали? Я и Нева. Наверное, о трупах, что в водах этой реки плывут и составляют её естество, превосходство безумия над разумом, чувства над логикой. В ней ВСЁ! И вдохновение тоже, и борьба внутри, и голос, что-то говорящий на языке волны… Солнечные блики…люди…живые существа… Я с вами. Я среди вас. Я и Нева. Мы – трупы, мы в водах этой реки…
Сны этой реки о Любви. И нет мечты, которой неподвластны эти сны. Волны вершат историю. Незаметны они. Их много. Но…в этом множестве есть смысл и вдохновение, толкающее душу человеческую на пробуждения, на метаморфозы, на превращения. Допустим, на такое: как из человека родить художника… Веселье вокруг меня и радость. Наверное, это действует Господь. Наверное, Он приводит в движение реку. И в реку бросаемся мы, в Неву, ибо она – ЛЮБОВЬ…
Наше начало в этом окончании. И в этом окончании есть предел. Когда тучи над городом, предел – есть холод. И нет окончания, ибо не холодно мне. Я весь в начинании.
Я среди НИХ сумасшедший. Я бреду среди НИХ. И в них есть безумие. И бредом бреду я сквозь НИХ…
Спаситель. Хлеба и зрелищ!
Настали тяжёлые времена. Наступил голод, пошли сплошные неурожайные годы и всякие сельскохозяйственные проблемы. Люди даже стали умирать от недоедания.
Я стал думать, как спасти страну. В раздумьях я шёл по лесу и вдруг услышал жужжание. Глянул я вверх.
- Пчёлы, - сказал я.
На самой верхушке дерева они соорудили своё гнездо. И таскали туда множество снеди – сало, колбасу, хлеб, шпроты, кинзу и чеснок.
Я почесал затылок.
- Вот, чем надо кормить народ, - понял я.
Разумеется, я тут же полез на дерево. Но оно вело себя по-странному. Едва я долезал до вершины, как пчелиное гнездо исчезало. Я огорчался и спускался вниз. А там на земле опять видел гнездо на вершине. И так было несколько раз.
- Странное гнездо, - подумал я.
Я начал планировать методы, с помощью которых можно добраться до гнезда. И придумал несколько их.
Я пошёл за трактором.
- Зачем он тебе? – удивился крестьянин.
- Долететь до пчелиного гнезда.
- Дурак. Крылья нужны.
Я пошёл к вороне.
- Дай крылья. В долг, - попросил я.
- А взаймы не хочешь? – усмехнулась она.
- Ты обязана помочь Родине.
- Я человеческий мужской половой орган забила на Родину.
- Изменница! – возмутился я.
- Сейчас не те времена. Не сажают. Третий Рейх давно пал, Гитлер мёртв.
- Неправда. Не может того быть, - побледнел я.
- Не веришь – спроси у Ангела.
Я пошёл к Ангелу.
- Гитлер жив?
- Это Цой жив, а Гитлер сдох.
Я заплакал.
Ангел улыбнулся и погладил меня по голове.
- Чего плачешь, фашист?
- Мёд не могу достать.
- Кушать хочешь?
- Не я, а люди.
- А ты?
- А я хочу крылья.
- Глупый. Самолёт тебе нужен.
Я вспомнил, у кого он видел самолёт. У обершарфюрера СС Пятачка. И я пошёл к нему.
- Хайль Гитлер, Пятачок.
- Хайль Гитлер.
- Слушай, дай самолёт, а?
- А зачем он тебе?
- К пчёлам слетать. Люди же голодные.
- А тебе какой?
- А у тебя их много?
- Да. Зелёный и синий.
Я стал чесать свой затылок.
- Так… - рассуждал я. – Если я полечу на зелёном, то люди увидят меня и подумают, что я замаскированный фашист. И подобьют. А если я полечу на синем, то они подумают, что я тучка в небе.
- И не убьют тебя?
- Зачем?
- И верно. Не зачем. Ты же их Спаситель.
- Именно, - я щелкнул пальцем по поросячьему носу.
И мы пошли к дереву.
- Стой! – сказал я. – А ружьё мы взяли?
- Нет.
- Иди возьми.
Обершарфюрер СС Пятачок сбегал за ним, а потом осведомился:
- А зачем оно тебе?
- Я покончу жизнь самоубийством в случае неудачи.
- Застрелишься?
- Нет. Вены прострелю на руке.
- Я не думаю, что потечёт кровь.
- И не только кровь. Я буду ещё блевать и гадить под себя.
Мы подошли к дереву. Я сел в кабину самолёта и… не смог подняться в воздух.
- Что там? – встревожился обершарфюрер СС Пятачок.
- Самолёт надо заправить.
- Бензином?
- Дурак. Керосином.
- У меня его нет.
- У меня тоже.
Тогда мы оба помочились в бензобак. И самолёт взлетел.
Подлетая к пчёлам, я увидел, что гнездо превращается в кирпичи. Я отлетел и кирпичи опять стали гнездом.
- Ну, как? – осведомился снизу обершарфюрер СС Пятачок.
- Набери ванну доверху, - ответил я.
- Водой?
- Да. Тёплой.
- Зачем?
- Чтобы я не замёрз в холодной.
- А зачем тебе ванна и вода?
- Я буду резать вены.
- Есенин резал в тазике.
- Я так не буду. Вдруг кровь свернётся…? Никто не даст твёрдых гарантий. А в воде она не сворачивается.
Обершарфюрер СС Пятачок включил воду. Она текла из крана в ванну.
Я попытался сесть на землю. Но у меня не получилось.
Пришёл сосед.
- Слышь, это у меня протекает или у тебя? – спросил он Пятачка.
- Не знаю.
- Идём за мной.
В квартире соседа потолок был мокрый и местами красный, как кровь.
- У меня нигде не течёт, - сказал обершарфюрер СС Пятачок.
Они осмотрели ванну.
- Верно, - согласился сосед. – Тогда почему меня топит?
Озадаченный он ушёл к себе.
Я всё так же не мог посадить самолёт.
- Стреляй! – закричал я Пятачку.
- Это же самолёт.
- Ну и что? Если кончится топливо, то он рухнет вниз и я погибну.
Обершарфюрер СС Пятачок стрельнул. И попал нечаянно в меня. Я умер. И тут же опять родился и попал в самолёт.
- Я похож на тучку? – спросил я.
- Нет.
- А на кого похож?
- На фашиста.
И обершарфюрер СС Пятачок опять стрельнул. Самолёт рухнул. Он оказался большим поджаренным мясом. Люди стали его кушать и перестали помирать от голода.
Мне же поставили памятник.
- Спасибо, - набивая рот едой, говорили люди.
Плюшевый медвежонок
На самом деле я своей Любви не нужен. Ей со мной трудно. Я - живой человек. Я двигаю руками, когда хочу. Я двигаю ногами, когда хочу. Я думаю своей головой, а не чьей-либо другой. Я – живой. А ей нужен не я. Ей нужна, наверное, игрушка. Плюшевая. Плюшевый медвежонок. Который молчит и не двигается. Который – не живой. Ей такой медвежонок нравится. С ним можно делать всё, что в голову взбредёт. Он возражать не станет. У него своего мнения нет. Он плюшевый. Ласковый, мягкий и добрый. С ним так приятно. Я понимаю свою Любовь. С людьми одни только проблемы. А с плюшевыми медведями никаких проблем нет. Если надоест – в любой момент можно выкинуть. Надоела игрушка – с глаз долой.
Прекрасный день
Это был прекрасный день. Грета решила умереть. Она думала над этим всю осень и всю зиму, она надеялась, что всё изменится, что что-то произойдёт. Но она устала ждать. Она устала думать долго. Вчера она позвонила своей любви. Грета сказала:
- Привет. Я скоро...
Любовь не дала ей договорить. Любовь ответила ей:
- Зачем ты звонишь мне? Мы ведь договорились с тобой, что не будем тревожить друг-друга.
- Прости. Но...
- Не звони мне. Тебе понятно? НЕ ЗВОНИ МНЕ.
Грета поняла, что чуда не произойдёт. Любовь не полюбит больше Грету. Любовь будет любить других.
Снег таял, превращаясь в грязную воду. Солнце начинало греть Петербург. Мёртвый воздух стал оживать. Грета шла по Невскому проспекту, приближаясь к площади Восстания. Она думала, как лучше - резать вены или наглотаться таблеток?
Воздух дрожал. Его колебания расходились в разные стороны. Невидимые такие колебания...
Грета вспоминала, как им было хорошо. Ей и любви. Летом они любили часто бродить по Невскому, сидеть в кинотеатрах, в ресторанчиках и суши-барах. Они шли, держась
|
