что ты, сука, не в состоянии держать хватку, так ты еще и больной урод, - не раз и не два высказывал Он, стоя перед зеркалом, и добавлял, - Убью тебя, тварь.
Больше всего Его взрывала собственная невнимательность, при которой Он иногда с трудом мог вспомнить что-либо, неожиданно становившееся важным. Собственная забывчивость заслуживала очередных тумаков по голове. И физическая боль эта была намного приятнее и терпимее (хотя Он стремился к более сильной боли) в сравнении с ненавистными Им зубной болью и коликами в животе. А кроме того, тумаки заставляли Его мозг работать, и тогда Он действительно мог вспомнить то, что Ему было нужно.
На людях Он старался быть вполне адекватным (и умело был им, хотя нервозность вполне легко могла вырваться на свет), сдерживая то, что овладевало Им в одиночестве домашних стен.
Да, никто не контролировал Его пребывание дома. Никто не контролировал пожирание Им самого себя.
-Ты нахуй никому не сдался, козлина, - с каким-то извращенным удовольствием злорадствовал Он, глядя на себя в зеркало, - Забудь. Забудь, понял?
День за днем Он существовал лишь для себя. Независимый, вольный, и в то же время скучный и домашний, не позволявший себе элементарного похода в какое-нибудь кафе, не говоря уже о вечерних клубах. Постоянное недовольство, в первую очередь, самим собой, постоянное недовольство из-за примитивных потребностей ухаживать за собственным телом: мыться и бриться, чистить зубы (чем Он отродясь не занимался) – Он был последние несколько лет.
Отношения с женщиной?
Даже друзей Он не видел вокруг себя. Сплошь коллеги, имеющие какие-то совпадающие друг с другом интересы.
Даже в общении с родной матерью Он не скрывал своих взглядов на свою значимость в этом мире – потребитель, которым можно пожертвовать при случае. Вон сколько бесполезного мяса еще вокруг.
Он не стеснялся своей замкнутости, своей запертости в открытом мире.
Он ничего не ждал от этого ****ского бытия, день прошел – да и *** бы сним. Уснул, не проснулся – и вообще насрать.
Все, что его интересовало, не принадлежало даже Его ****скому телу. Его сознание и Его тело не должны были соприкасаться друг с другом. Тело – временное явление. Тело достойно только примитивности.
Да, если говорить открыто, Он ожидал физической смерти. Она избавила бы Его от мерзкой, испоганенной болячками и примитивностью физической плоти.
-Ты должен любить себя, - твердила Ему мать всякий раз, когда тема разговора касалась очередного Его раздражения физической неуклюжестью, результатом которой становились лишние, незапланированные Им действия, - Нельзя быть таким. Нельзя быть против самого себя, это просто ненормально. В конце концов, поэтому ты заработал свои проблемы со здоровьем.
-Мое отношение к этому куску мяса не изменится, - в ответ повторял Он, будто некую мантру зачитывал.
-Что с тобой происходит? – недоумевала мать, - Ты совсем одичал в своих стенах? Откуда такая ненависть?
-Чувствую, что получил от этого мира все, что хотел получить. На большее он уже не способен.
Он говорил откровенно. Он действительно чувствовал то, о чем пытался сказать матери. Он чувствовал, что ничего не был должен этой жизни, Он чувствовал, что испытал в ней все естественное, на что ее могло хватить на самом деле.
Оставалось, правда, одно: ответная сердечная искренность, которой Он мог поделиться с кем-то однажды, но не получивший нечто подобного в ответ. Тем не менее, Ему казалось, что Он понимал каково это, наблюдая крепкие семейные отношения того же Макса или Бесика, к которому частенько выходил на калым в напарники.
Да ну и *** с ней, с этой ответной сердечной искренностью. Не столь это было уж важным в жизни моментом.
Он видел и знал достаточно женщин в своей жизни, которые признавались Ему в теплых сладких чувствах в Его собственном воображении, и за которых Он был рад в их успехах в реальности. Ни с одной из них Он не хотел налаживать отношений, понимая собственное восприятие окружающей Его действительности. То, что было Его убеждениями, явно было сильнее всех теплых сладких чувств. Никто из тех женщин не смог бы привнести нечто новое в Его сознание, или добавить туда еще что-то, заполненное уже под завязку.
И вот Он сделал свой последний звонок, после которого выронил телефон из пальцев.
После этого Он просто закрыл глаза, чувствуя нараставшую глубину тишины, в которой даже стук собственного сердца становился недоступен для слуха и ощущения.
Он не оставил никакой предсмертной записки.
Зачем Он должен был кому-то что-то объяснять?
Все было разжевано не один раз. Не всем, конечно, но больших объяснений никому не требовалось.
-Ты мне больше неинтересен, чудовище, - вынес Он приговор своему телу до того, как полоснуть себя с намерением пустить себе кровь.
Теперь же Его голова наполнялась некоей легкостью, постепенно опустошаясь от каких-либо мыслей.
И не было никаких предсмертных воспоминаний, о которых Он столько слышал, мол, жизнь проносится перед глазами. Очередной ****еж из уст цепляющихся за новый глоток воздуха кусков мяса.
Он чувствовал, как утяжелялось Его дыхание.
И если бы Он в этот момент вдруг захотел все отменить, то у Него ничего бы не получилось. Легкость в голове перетекала в каждую частицу Его тела.
В какой-то момент, однако, Он услышал возню снаружи ванной комнаты, которую Он однозначно запирал изнутри. Больше того, он запер на два оборота замка входную дверь квартиры.
-Нет, - кинулась она к Нему, прежде легко отворив дверь в ванную комнату, - Нет, нет, нет… Нет, я не позволю тебе вот так все закончить.
Он не узнал ее по голосу.
Однако этот голос был Ему точно знаком.
Потом время остановилось, растянувшись черной бездной, из которой Его сознание медленно выплывало, сопровождаемое достаточно неприятной и не менее тягучей болью в туго забинтованных и заживающих после резаных ран руках.
Он не умер, и Он обнаружил себя в своей собственной кровати. Он был слаб, чтобы встать на ноги, и еще у Него кружилась голова.
Но в своем доме Он был не один. В Его доме был Макс. И еще была знакомая Ему женщина, имени которой Он не помнил. Но Она определенно Ему нравилась. Она понравилась Ему, когда Он впервые ее увидел, но о своей симпатии к ней промолчал, как и во всех прошлых подобных тому случаях. И с прошлого раза очарование этой женщины для Него не увяло. Наоборот, Он чувствовал некое облегчение, увидев ее в своем доме. Макс имел с ней дело, Макс определенно заметил Его заинтересованность ею, дальше которой у Него предсказуемо не зашло. Хотя Макс, конечно, предлагал набрать номер ее телефона, чтобы Он мог пообщаться с ней и забить женщине стрелу.
И вот Макс назвал ее, наконец, по имени – Лиза. Да, точно – Лиза.
-Очухался, Олёша, - обратился к Нему Макс, с которым Он был одного возраста, подразумевая под своим обращением самого натурального оленя.
-Не надо так грубо, Макс, - сбавила его раздражение Лиза и добродушным тоном поприветствовала Его по имени, - Ну как ты?
-Я не умер? – едва разлипнув губы, спросил Он.
-Обойдешься, уебок, - строго, если не жестко, заявил Макс, - Что ты хоть творишь?
-Крови было не так уж и много, когда я пришла, - прокомментировала Лиза, - Можно сказать, мало. Но я успела вовремя.
-Я же заперся на ключ, я помню…
-Ни хрена ты не заперся, - категорично отверг Макс, прервав Его, - Двери были открыты и в квартиру, и в ванную.
Нет, Он точно знал, что запирался, не желая быть спасенным, не желая продолжения своей заёбанности. Он вовсе не собирался привлечь к себе внимания, чтобы в случае своего спасения попасть в психушку.
-Тебе наложили швы прямо здесь, в твоей квартире, - разъяснял Макс, - Если бы повезли в больницу – оттуда прямая дорога в дурку. У тебя просто перестала сочиться кровь, понимаешь меня? Не знаю, как это объяснить, но факт остается фактом. И ты дома, а не в компании людей в белых халатах…
-Ладно, все, - притормозила его Лиза, - Не надо лишних нервов.
-Пойду, покурю, - заявил Макс, желая остудиться на улице.
-Макс позвонил мне и сказал, что у тебя возникли большие проблемы, - негромко сообщила Ему Лиза, - Если хочешь знать, я несколько раз спрашивала у него, как обстоят твои дела. Я ведь видела, как ты смотрел на меня в тот раз, когда вы были у меня дома полмесяца назад. Я поняла, что ты обратил на меня внимание. Не знаю, почему я думала о тебе, почему интересовалась тобой у Макса. Но самое странное, что у меня было какое-то странное предчувствие, связанное с тобой. Наверное, я прочла его на твоем лице. И вот Макс мне позвонил и назвал твой адрес. Я не могла не приехать. Все было настолько плохо?
-Похуй, - попытался ускользнуть от ответа Он.
Он все понял.
Он понял, что с Ним произошло.
Он очень хорошо помнил, что надежно заперся на ключ, что заперся изнутри ванной комнаты. Он ЗНАЛ, что заперся изнутри.
Или же Его собственное тело обмануло Его ложными воспоминаниями, вогнав к Нему в голову фальшивку вместо реальности, в которой Он постарался отгородиться от посторонних для совершения суицидальных действий.
Его тело подготовилось к тому, что Он намеревался сделать с ним.
Макс сказал, что у Него перестала сочиться кровь. Лиза сказала, что крови было мало.
И еще Он помнил свое физическое состояние перед тем, как провалиться в черную растянутую бездну.
Или же Он, все-таки, умер, и все, что сейчас происходило в Его доме, включая происходящее лично с ним, было какой-то галлюцинацией агонизирующего куска мяса.
Но Лиза была встревожена Его состоянием. Лиза неподдельно интересовалась тем, что происходило с Ним.
Он был небезразличен ей.
-У меня проблемы со здоровьем, - не стал скрывать Он.
-Я знаю: ты диабетик, - кивнула Лиза, - Крайне неприятная штука, с которой, впрочем, так же можно жить. Больше не делай так, договорились? – улыбнулась она.
-Еще раз что-то подобное сделаешь – отпизжу, - жестко предупредил Макс.
Как знать, может быть, Его недуг каким-то образом повлиял на количество крови, которой пролилось из разрезных вен. Он не мог быть уверенным, Он не был врачом, и практически ничего не знал о том, что могло бы подтвердить или опровергнуть это предположение.
Но по большому счету, сейчас Ему было похуй.
Сейчас Он находился в компании одного из лучших своих товарищей, с которым еще и работал не один год, которому мог доверять, в котором был уверен, и женщины, явно намеревавшейся быть с Ним по жизни. И еще было Его собственное тело, видимо, уберегшее Его от непоправимой ошибки.
Похоже, это Он так решил, что Ему больше ничего не было нужно. Решить-то решил, однако не обосновал.
И как глупо выглядело сейчас это Его решение спустя какое-то время после Его осознания того факта, что Он оставался еще жив. Плюс, Он оставался жив не в больничной койке под наблюдением специализированных на подобных случаях людей.
Он был должником Макса.
Он был должником Лизы.
-Мне нужно ехать, - объявил Макс и обратился к Нему, - Деньги надо зарабатывать, а не всякой ***ней заниматься. И не тебе я должен это, дураку, объяснять, а пацану своему, который хоть что-то соображает.
-Езжай, я присмотрю за ним, - не задерживала его Лиза.
-Может, привезти что?
-Не надо, тут, в принципе все есть. Насчет еды: холодильник забит, есть и крупы, и картошка. Я все устрою, - уверяла Лиза, - Езжай. Если что, звони.
И вот Лиза
