такой. Иначе бы на Его месте не было никакого зверя, будто явившегося в материальный мир откуда-то из Небытия сквозь этот портал, который, кажется, был в Нем все это время.
Именно черный, величественный и кажущийся могущественным конь на Его месте позволил Ему визуально увидеть волну, устремившуюся во все стороны, порожденную из Его горла, из всего Него, из каждой частицы Его тела. Его рев, казалось, достиг самого неба, коснулся самого солнца, которое дрогнуло не в силах оставаться в стороне от Его вызова всему Бытию.
И когда голос Его, наконец, иссяк, разливаясь подобно солнечному свету над землей, казалось, обойдя весь земной шар, величественный конь рванул с места, раздувая ноздри и изрыгая то ли пламя, то ли яростный свет, в котором было все не от мира сего. Он сорвался в галоп, не разбирая направления, сворачивая то в другую сторону, будто желал оказаться во всех местах сразу.
Его сила так и вырывалась из Него, ничуть не растраченная, но близившаяся, теме не менее, к своему завершению, после этого невероятного действа, ради которого Он должен был оказаться где-то за тридевять земель.
Все потому, что та природная физическая сила Его, вкупе с той силой, которая рвалась из Него сейчас, представляя на Его месте это невероятное в своем природном естестве великолепие, не должна была к Нему вернуться вновь. Он осознавал то, ради чего должен был покинуть свой дом, покинуть родных и близких Ему людей, покинуть всех тех, кого знал и кому был благодарен за возможность быть сейчас здесь, излучая то, что только копилось в Нем, наращивая свою мощь до критической массы. Он осознавал, что вернувшись обратно, он уже не будет прежним тягловым животным, на спине которого слишком много желающих прокатиться бесплатно. Он осознавал, что сила, которая вела Его сейчас, оставив на Его месте вольного, и отнюдь не дикого коня, лоснящегося в лучах солнца, практически неподконтрольного самому себе в силу Его стремления быть всюду в одно и то же мгновенье, изменит и ослабит Его.
Но Он был полон невероятной эйфории в этот миг. Даже при всем осознании тех перемен, что ожидали Его, Он ликовал.
Конь на Его месте упивался Волей. Даже не облегчением, которое, конечно, было в Нем. И, наверное, это облегчение и было тем, к чему Он так стремился, тем, что Он так хотел вкусить. Будто хотел вкусить его всю свою жизнь, и даже еще раньше.
То было осознание чего-то более значимого в сравнении с облегчением, которое утратило всякий смысл в момент Его откровенное упование после Его рева, вызвавшего сверхмощную волну. Конечно, вряд ли кому удалось испытать ее воздействие на себе. Это был выброс Его личной энергии, предназначенный не для людей и не прочих живых существ, это был выброс даже не материальный, видимый лишь Его собственным глазам. Точно так же как эхо, подхватившее Его рев и донесшее этот рев до солнца и даже дальше, было слышно только Ему одному.
И в момент хаотичного во все стороны галопа черного коня, Его сила достигла какого-то эпического максимума, который Он уже никогда больше в этой жизни не испытает, и Он отдался этой силе целиком и полностью, чувствуя себя будто просто сгорающим в ее невероятном пламени.
Огонь внутри Него был неугасим в этот миг. Огонь внутри Него не обжигал, но так и гнал Его куда-то вперед. Огонь лишал Его привычной Ему с детства плоти. Как будто огонь и был Его плотью всегда, рвущийся пылать как можно сильнее, быть максимально ярким, устремляться все выше и выше, туда, где даже бесконечность имеет свои пределы. Именно оттуда был родом черный величественный конь, затмивший Его в реальности бытия без остатка. И Он появился только для того, чтобы напомнить Ему о Его подлинной сущности, о подлинном Его естестве, заглушаемом рутиной конвейера с коробами и ящиками. Не для них Он явился на свет в действительности. Но физический труд, делавший Его день ото дня физически сильнее, был верным способом осознать свое Его предназначение.
Он был рожден в этом мире, чтобы работать.
Работать ради собственной Воли, открывшейся Ему в полном объеме. Работать ради неудержимости, ради неподвластности, ради того, чтобы рваться во всех направлениях и достигать их. Физический труд, жесткий, без прикрас, от которого многие просто шарахаются в стороны, предпочитая вместо пути в гору нейтральную линию, только разжег это желание Его быть тем, кем Он являлся на самом деле. Это ли не высшая цель в действительности?
И вот, наконец, эта могучая сила оставила Его, иссякнув без следа.
Черный величественный конь померк и растаял, оставив Его на земле совершенно беспомощным, но откровенно счастливым и полностью удовлетворенным.
Он был удовлетворен настолько, что Его нисколько не пугала (даже не волновала) мысль о том, что Он просто обязан был заплатить далеко не малую цену за эти ничтожные в сравнении с целой жизнью минуты, и что последствия десятка с лишним лет упорного тяжкого физического труда будут иметь последствия, невзирая на Его прежнее крепчайшее здоровье. Он понимал сейчас, оставаясь где-то на отдалении от своего удовлетворения, что вся Его подлинная жизнь будто исключала период времени, связанный с этими последствиями. Он понимал, что Его жизнь заканчивалась вместе с таявшей Его силой, пущенной по назначению на краю обрыва, призвавшей чудесное величественное животное из нематериальности бытия в реальный мир.
За пределами Родины Он, по большому счету, никому не был нужен, Он и сам это понимал. Там хватало своих, как говорится, долбоебов.
Хуже того, за пределами Его Родины принято было платить за все, за каждый шаг, едва ли не за каждый вздох. И те болячки, которые открывались у Него, можно сказать, одна за другой, неизбежные после длительных рабочих нагрузок, требовали больших денежных вливаний для лечения. Даже люди там были совсем другими. Никаких друзей, только партнеры и коллеги, с которыми вот так просто не поболтаешь, не то, что было на прежнем рабочем месте.
Вообще, очень много недостатков открылось Ему вдали от домашних стен, вдали от прежней Его Родины после того как физическая мощь Его тела оставила Его в угоду испытанной Им Воли. Тяга возвращения домой только росла, требовала от Него как можно скорее свалить из тех условий, что открылись Ему вдруг, больному и уставшему физически.
У Него оставались кое-какие сбережения, которых хватало на билет в обратную сторону в один конец.
И мать не скрывала своих чувств и эмоций, обняв Его после разлуки.
Мать сразу определила его состояние: и внутреннее, и физическое. Его уставший, хоть и довольный вид был налицо. Он похудел, даже слегка истощал. У Него были проблемы с ногами, с руками, болела спина и поясница, болел горб. Он кашлял после того как надорвал легкие во время своего рева на краю обрыва, которые заявили о себе после того, как огонь Воли внутри Него наконец-то погас. Он чувствовал физическую вялость, самую настоящую опустошенность как будто избавившийся от всего, что составляло Его изнутри.
И, тем не менее, Он оставался доволен.
У Него за плечами оставалось то самое, что невозможно вытравить из памяти даже каленым железом. И это было самое главное, даже, наверное, единственное воспоминание, не изменявшее Ему, вокруг которого вращались остатки воспоминаний обо всем остальном, что было в Его жизни.
И Он поделился этим воспоминанием с матерью, передав Его в словах, часть красок в которых придумал Он сам. И даже с ними у Него не хватало нужных слов, чтобы описать то, что испытывал в тот момент. Но мать понимала каждое Его слово. Понимала так, как будто сама испытала нечто подобное.
Он же будто продолжал испытывать это чувство, оказавшись в родных домашних стенах. Наверное, оно пребывало здесь, но только Он смог понять и поймать его только сейчас. И оттого, похоже, Ему удавалось передать матери то, что можно было лишь почувствовать.
И даже верные и прежние друзья и товарищи Его оказались отгорожены от того сладостного наслаждения открывшейся Ему Воли.
В силу своего болезненного состояния Он уже не мог заниматься тяжестями, да и не должен был, и те времена казались Ему временами чьей-то чужой жизни. Ему нужен был отдых, Ему нужен был покой, Ему было нужно возвращение в привычное физическое состояние, характерное для заключенной в естественные потребности плоти.
Ему нашли местечко в небольшом домике при частном пруде, где Он дышал чистым свежим воздухом, где смог бы насладиться тишиной и спокойствием, и люди, приезжавшие сюда, были одни и те же, вполне адекватные, знающие правила и придерживающиеся определенных рамок поведения.
И здесь Он вновь ощутил этот приятный огонь, который не обжигал и не стремился рваться на ****ячьи расстояния, но который дрожал и тлел, согревая Его каждый миг. Все оттого, что тишина и покой подпитывали Его воспоминания о том, что Он пережил на краю обрыва так, как должны были.
Тишина и покой позволяли Ему вновь и вновь воспроизводить в памяти черного величественного коня с пламенем, выдуваемым из ноздрей. Этот образ был очень ярок, чтобы о нем можно было впоследствии забыть. Этот образ поселился в Его голове настолько, что Он мог наблюдать коня как будто сквозь пространство, стоило лишь Ему обратиться к своей памяти. Не раз Он приходил к мысли о том, что этот черный как смоль, лоснящийся на солнце, и потому невероятный в своем могучем великолепии зверь был его подлинным естеством, оставленным где-то по ту сторону осознания Им самого себя в этой жизни, Его подлинной сущностью, напоминавшей Ему о некогда такой важной для Него Воле. Во всяком случае, Он понимал, что связь эта была, Он чувствовал ее, обнаружил Ее при определенных условиях, созданных Им самим. И связь была невероятно сильной.
Рожденный в этом мире, Он сохранил возможность обращения к этому животному, явившемуся к Нему словно через некий портал, что Он открыл в конкретной точке в конкретное время, совершив конкретное действие. И этот портал, на самом деле, не закрылся навечно в этом мире, надежно разделив Его и зверя, занявшего однажды Его место.
И здесь, в тишине и спокойствии, где водная гладь пруда была идеально недвижимой, иногда нарушаемая гостями с удочками и изредка с алкоголем, Он совершенно ясно понял, что того, что было с ним на краю обрыва, пусть больше не могло повториться, и Его физическая сила оставила Его до конца Его земных дней, но связь с конем, выдуваемым из ноздрей яркое пламя никуда не делась, и вскрыв ее далеко от дома, Он больше не мог ее утратить.
И вот черный величественный конь вновь явился Ему в реальности, даже не во сне.
Он воочию наблюдал животное на идеально гладкой поверхности пруда, вовсю будто мечущегося из стороны в сторону, словно ищущего выход откуда-то из огороженного пространства, на самом деле, однако, просто стремившегося ухватить как можно больше Воли, как если бы в каждой стороне была своя собственная Воля, кардинально отличная от другой.
И вновь Он видел яркое пламя, выдыхаемое конем через ноздри.
Он вновь слышал его фырканье.
Он вновь слышал его ржание.
И Он понимал этот язык.
И Он стоял на одном месте, не смея приблизиться к животному ни на шаг (да и как бы Он смог добраться до коня по воде пруда), и сами собой Его руки сжимались в кулаки и стремились
