негласно, но совершенно уверенно объявила себя в Его доме хозяйкой.
Тело Его, не позволившее Ему убить себя, теперь удерживало Его в кровати, сильно ослабленное, желавшее простого отдыха после достаточного для него экстрима.
Оставшись же с Ним наедине, Лиза не поменяла своего отношения к Нему, вопреки Его возможным ожиданиям оказаться во власти какой-нибудь мегеры, которая вполне могла ввалить Ему крепких люлей, сдерживаемая одним только Максом. Хотя, по большому счету, Лиза имела все основания так и сделать, не стесняясь своих переживаний, и Он бы понял то, что двигало бы ею в этот момент.
Но самый лучший лекарь, как в одной известной Ему песне, любовь и ласка. После времени, конечно.
Лиза не ругала Него, не высказывала Ему, не стесняясь при этом в выражениях, Лиза не повышала на Него голоса. Она вообще не повышала своего приятного негромкого голоса, насколько Он помнил в своем первом общении с ней, ограничившемся всего двумя-тремя уточняющими вопросами, мол, это забирать в качестве мусора? Макс сказал, эта женщина работала в детском садике воспитателем. Вот и сейчас перед ней был, по факту, ребенок, совершивший какую-то дичь. И сделал он это будто ненамеренно, не заслуживающий за свое деяние наказания.
-Ты сделал то, что сделал, - пояснила Лиза все тем же негромким приятным голосом, - Я не буду тебя осуждать за твое решение, за которое ты несешь ответственность.
Она прикоснулась к Нему рукой, и ее легкое прикосновение подействовало на Него крайне положительно, послужив для Него какой-то приятной благодатью.
-Я не хочу, чтобы ты думал, что тебе некому довериться. Я не хочу, чтобы ты думал, что ты один, и о тебе некому думать коме матери, которая тоже одна в своих переживаниях за родного сына. Ты можешь доверять мне, …, я думаю о тебе. Ты для меня – не пустое место. Я просто прошу тебя больше не делать ничего такого, что может причинить близким тебе людям боль и горе. Ты не один, поверь.
Лиза аккуратно коснулась Его лба своими губами.
У Него даже приятно закружилась голова.
-Ты еще не сделал того, что должен сделать в этой жизни, - сказала Лиза, - Ты должен оставить после себя наследие. И прежде, чем ты наверняка возразишь, что никому ничего не должен, я хочу настоять на своем утверждении.
Вопрос же, который Его сейчас интересовал: позволит ли Ему Его же собственное тело сделать-таки с собой что-то подобное еще раз?
Вопрос это лез Ему в голову сам собой, перемешиваясь с образом Лизы в нечто неестественное, но вполне возможное. Может, Он взаправду умер?
-Не уходи, -, обратился Он к Лизе.
7: Лошадь
Каких только эпитетов Ему только не приходилось слышать в свой адрес.
Он был и богатырем, и Самсоном, и Терминатором, Он был и бессмертным пони, и даже дизелем, самым настоящим стальным тягловым нечто, к которому оставалось только состав из сотни груженых грузовых вагонов прицепить и еще по паре пудовых гирь к ногам привязать, чтобы не бегал. Как говорится, жирён, дурён, самый настоящий демон откуда-то из другого измерения, прибывший, чтобы разрывать и дербанить все и вся голыми руками. Да, в том числе, ронять балконы.
Но все дело заключалось в Его обычности, в Его неотличимости от большинства. Он пришел в этот мир, чтобы въебывать своими руками и своим горбом. С детства Он никогда не отличался физической подготовкой, бегал хреново, подтянуться на руках не смог бы больше одного-двух раз в меру своего плотного телосложения, со временем приобретшего пухлые формы. Как будто Он был предназначен для тяжелого физического труда в принявшем Его мире.
И попасть под Его кулак означало попасть под удар мощного стального молота, вгоняющего в землю бетонные сваи. Конечно, есть такие люди – жилистые, напоминающие дистрофиков, но обладающие силой, крепостью, четкостью удара, вырубающего противника на раз-два.
Так вот, Он был не таким. Высокого роста, плечистый, одним своим видом Он внушал в людей неуверенность, но в то же время надежную защиту от физических недоброжелателей. Ему не раз предлагалось быть «быком» у какого-нибудь бандита. Конечно, Ему не хватало мастерства в бойцовских умениях, которое без проблем можно было прокачать в тренировочном зале, на которое Он, тем не менее, давно положил большой и толстый хер.
Он не видел себя в роли чьего-то телохранителя, представителя ЧОПа, бойца специального подразделения, элементарного мента или вояки. Хотя цвет «хаки» подходил Ему в самый раз, и это замечали все, с кем Ему приходилось общаться. В полном военном обмундировании Он казался настоящей боевой машиной, которую следовало бояться и дрожать в трепете.
Нет, вопреки очевидным путям, открывшимся перед Ним с Его физической выносливостью и крепостью тела, Он избрал наиболее мирный, используя свой природный дар физической силы для перемещения ящиков и коробок с овощами и фруктами на продовольственных складах.
Но с того дня, как Он впервые вышел на работу, характер которой не менялся уже больше десяти лет, Он чувствовал лишь нараставшую мощь своего тела. Словно того уровня прирожденной физической силы Ему не хватало, будто те параметры, с которыми Он пришел в этот мир, оказались лишь начальной точкой развития их до какого-то даже Ему неизвестного уровня.
При всем, при том, Он обладал еще и покладистым характером и теплотой сердца, которой не чурался, чувствуя чужие переживания как свои собственные.
И оттого Он чувствовал, что Его физическое превосходство, позволявшее Ему с легкостью управляться с коробками, упаковками, ящиками, мешками, было дано Ему с рождения не только лишь из-за каких-то генетических особенностей. Он со всей остротой чувствовал приближение дня и часа в своей жизни, когда Он обратится к ним ради кого-то или чего-то, намереваясь использовать их по максимуму. И Он ничуть не торопил события, терпеливо и неторопливо проживая день за днем, год за годом, просто делая свою работу, и зарабатывая деньги на свой хлеб с маслом.
Десять лет Он только и делал, что выгружал из наоборот, загружал всякой ***ней фургоны и фуры, не задавая никому лишних вопросов, отрабатывая по восемь, девять, а то и десять часов, чтобы потом приходить домой, по пути набрав в магазине всяких вкусностей, сделать из них себе сытный ужин, после которого можно было просто по-королевски завалиться спать.
Десять лет Он только и делал, что выполнял все большее количество работы, не смея перечить начальству, которое постепенно наглело (если не сказать, охуевало), наблюдая за тем, как Он справляется со своими обязанностями, и загружая Его работой все больше и больше. Естественно, эти увеличивавшиеся нагрузки оплачивались. Вот только это были копейки, смех, да и только. Но Он работал и брал эти копейки. Хотя бы потому, что как-никак, но это были деньги, которые лежали в Его кармане, дожидаясь своего часа быть однажды потраченными на что-то, что было Ему нужно. Хотя, конечно, Он еще не знал, что именно было Ему нужнее всего.
За десять лет своего отлаженного труда Он скопил довольно неплохую сумму. Еще Ему помогали родители, периодически снабжая Его как деньгами, так и продуктами, о которых Он, конечно, не просил, но которые регулярно принимал, еще у Него был периодический калым, которого Он не боялся, зная, что за него неплохо заплатят.
И вот спустя даже больше, чем десять лет, Он пришел к мысли уехать. Он был полон сил и энергии. Он был заряжен физически. Но дух Его нуждался в чем-то ином, чего больше не было там, где Он провел свыше тридцати лет со дня своего рождения в этом мире. Исправная отлаженная работа, очень похожая на конвейер, обернулась для Него не только средством заработка.
Он вдруг испытал невероятное стремление к некоей Воле. Он, конечно, и без того оставался свободным от каких-то обязательств, без ощущения быть кому-то нужным до состояния должника. Он достаточно выкладывался на работе, Он выполнял возложенные на Него обязанности, каждый рабочий день отдавая им свои силы, чтобы быть обязанным кому-то еще. И родители не в счет. Ему много помогали, это правда, но эта помощь была результатом доверия к Его исполнительности и надежности как рабочей лошади, которая то и дело пашет, и на которой в этот момент велико стремление прокатиться со стороны каждого прихуевшего.
Разумеется, что Его мысли и намерения кардинально сменить обстановку, были встречены окружавшими Его людьми пятьдесят на пятьдесят.
-Всюду хорошо, где нас нет, - напоминали банальный принцип одни, - Всюду одинаково, всюду нужны голова или горб.
-Правильно, нехуй тут делать, и все нормальные люди уже свалили отсюда давным давно, - поддерживали Его другие, в число которых входила и Его родная мать, - Может быть там людское отношение. А вернуться, всегда можно успеть.
Намереваясь сменить обстановку, Он подразумевал не банальный отпуск по туристической путевке за рубеж на две недели, где все включено. Он хотел уехать и больше не возвращаться. По крайней мере, Его возвращение могло произойти не столь быстро, как казалось.
Он общался на эту тему с человеком, которому доверял как себе, с которым работал несколько лет в одной организации. И этот человек каждый год ездил отдыхать за границу, и в ходе их общения по поводу Его переезда предложил Ему поехать вместе с ним в Египет, а там уже по обстановке. Идея показалась Ему вполне сносной, Он дал согласие на приобретение загранпаспорта, за получение которого заплатил сущие копейки.
И вот спустя несколько месяцев, за время которых Ему удалось заработать еще денег, Он оказался, в итоге, где-то на крыше мира. От жопы мира это место отличалось невероятно величественными видами зеленых долин, исчерченных узкими руслами голубых рек далеко внизу.
Он стоял на краю высоченного обрыва, и за спиной Его была равнина, не менее просторная в сравнении с открывавшимися внизу красочными и сочными в цветах далями. Над головой же Его вовсю сияло солнце, совсем редко скрывавшееся за крошечными пятнами облаков. Легкий ветер толкал Его в спину, будто подгоняя Его броситься вперед, прыгнуть, чтобы быть подхваченным им и унесенным подобно какому-то невесомому листу, оторвавшемуся от дерева. Он никогда не видел в своей жизни ничего подобного. Он никогда прежде не чувствовал того торжества, которое охватывало Его сердце в эти мгновения.
Он просто орал во всю мощь своих легких, напрягая каждую мышцу своего тела, сжав кулаки, ведомый невероятной силой, которая сама собой рвалась наружу, грозя просто разорвать Его тело на части в случае оставаться и дальше запертой сейчас. Эта сила казалась просто бесконечной, и она только набирала обороты, и одного Его ора оказывалось недостаточно.
И в какой-то миг на Его месте оказывался черный как смоль, но лоснящийся в лучах солнца огромных размеров конь, поднявшийся на задние копыта и застывший недвижимой, но вполне живой статуей, представляя всю свою стать и силу.
Так что означал Его крик, из-за которого вздулись сосуды на Его шее?
Но ради него Он и оказался здесь, далеко от дома, где Он вряд ли бы смог сделать это, оказываясь все там же, внутри, и Его реакция, совершенно непринужденная, ни капли ни сдержанная, самая что ни на есть полная, в ответ на то, что было представлено Ему в эти минуты на краю обрыва, должна была быть именно
