подневольные, чтобы иметь свое мнение, которое не можем ни отстоять, ни превратить в ощутимые плоды.
По факту, Она оставалась одна, запертая в клетке, откуда самостоятельно выбраться было просто невозможно.
А что муж? Его практически все устраивало, позволяющее ему чувствовать себя в своей тарелке, жить какой-то своей жизнью, в которой не было этой бездны, наполненной круговертью и нервотрепкой, что окружала Ее на рабочем месте. Это Она бегала по врачам при первом же недомогании. Работа навязала Ей сильное чувство мнительности. Но Она на самом деле чувствовала себя больной, заработавшей все свои болячки исключительно в школе, не допускавшей переключение Ее внимания на что-то еще, более пестрое и свежее, чем духота школьных стен. Даже каникулы у детей не позволяли Ей расслабиться в полной мере, и Она вынуждена была тащиться на работу из-за всякой херни, не имеющей отношения к образовательному процессу.
Она не могла остановиться, она не могла сказать хватит, стоп, надо немного передохнуть, надо просто отвлечься.
Неудивительно, что в какой-то момент Она вынуждена лечь в больницу для прохождения обследования. Она стала какой-то агрессивной по прошествии двадцати лет своего учительствования, Она стала нервной, дерганной, просто сама не своей. Это уже было нечто вроде бунта, учиненного Ее собственным телом, Ее собственным рассудком, к которому все должно было когда придти. Потому что дальше уже край.
Именно в этот период времени Ее навестил двоюродный младший брат, который узнал о Ее добровольной госпитализации, с которым Она достаточно редко общалась, в основном, по телефону.
Брат жил собственной жизнью, и он никогда не рассказывал Ей о своих делах. Она же, впрочем, не особо и интересовалась, даже из чистого любопытства, и, по сути, ничего не знала о нем, хотя и задавала ему какие-то вопросы. А может быть, он и отвечал Ей, в подробностях и деталях, но в Ее голове эта информация не задерживалась, как, впрочем, все то, что не имело отношения к Ее работе. Да, оказавшись на больничной койке, Она вдруг заметила проблемы с собственной памятью.
Но имя и образ брата Она помнила.
Он появился в больнице совершенно неожиданно для Нее. Он был искренне озабочен Ее физическим состоянием. И физическим, и моральным, если говорить точнее.
И вот брат пришел к Ней уже только потому, что ему оказалось небезразлично Ее здоровье. Он пришел навестить Ее потому, что находился в одном с Ней городе. И Она неожиданно пришла к мысли, что брат помнил о Ней, хотя, повторимся, Она общалась с ним нечасто. Брат пришел к Ней, в отличие от мужа, который взял на себя хлопоты по дому. Ну как хлопоты: приготовить себе завтрак-обед-ужин, чтобы не оставаться голодным. Другими словами, для Ее мужа, в принципе, ничего особо не поменялось, просто жена на какое-то время покинула дом.
Брат не принес Ей гостинцев, как, обычно, полагается в подобных случаях визитов к больным. Но Она, неожиданно для самой себя, расплакалась не потому, что брат пришел с голыми руками. Она расплакалась потому, что брат вообще пришел, и по факту, пока что он оставался единственным, кто навестил Ее из всех близких Ей людей. Она расплакалась потому, что именно брат был тем, кто пожелал осведомиться о том, как Она себя чувствовала, как воспринимала свое положение, свое состояние, свои возможности в условиях постоянного стресса, о котором брат был в курсе. Она расплакалась потому, что, оказывается, хотела видеть его больше всех остальных из тех, кого считала близкими людьми. И Ей на самом деле нахуй не нужны были его гостинцы. Он готов был выслушать Ее, и это было намного важнее всех этих фруктов, сладостей, цветов для поднятия Ее духа, тонуса, вообще настроения. Он пришел для того, чтобы Ее выслушать, наверняка забитый под завязку своими собственными проблемами.
На нем был длинный черный плащ, джинсы и черные кроссовки, что придавали Ее брату некоторой солидности. Ему определенно шел такой наряд, учитывая его рослое крупное телосложение. Рядом с братом Она казалась совсем крошечной, просто Дюймовочкой.
Он обнял Ее, позволив сестре дать волю слезам. Она была старше брата в районе десяти лет. Он-то не интересовался Ее возрастом, а Она часто забывала возраст брата, и помнила дату его дня рождения только благодаря Одноклассникам.
Брат не торопил Ее с жалобами, позволив Ей несколько раз всхлипнуть. Лишь после этого они присели на кушетку в больничном коридоре.
-Рассказывай, - только сказал он, готовый к рассказу сестры, который мог бы растянуться на весь день.
Но у Нее получилось вылить на брата все, что должно было рано или поздно вырваться на свободу и оставить Ее минут за пятнадцать, не больше. Она была вся больная, Она была вся задавленная, Она была вся потерянная, оказавшаяся на больничной койке как будто перед зеркалом, в котором увидела себя саму откуда-то извне.
И брат молча слушал и не перебивал Ее ни на миг, позволив Ее повествованию быть цельной структурой без каких-либо трещин или недочетов, образующихся всякими уточняющими вопросами или отвлечениями на посторонние темы вследствие них.
-Я был у тебя дома перед тем, как явиться сюда, - сказал брат, когда Она закончила, - Первое, что мне интересно: нахера тебе столько цветов? Ты все равно за ними не смотришь, выкинь их к едрени-фени. Прямо с балкона пошвыряй – у вас там все равно мусорные баки под окнами.
-И чем мне заниматься? – только спросила Она, понимавшая, что он сделал правильное замечание.
-Освободить пространство в доме. Там просто повернуться негде – сплошь, то книжки на полу свалены, то всякая мутотень непонятная. Поэтому ты такая зажатая, поэтому тебе тесно. Потому что дом, как у классиков – это такое место, куда можно пойти. А у тебя - что на работе – ****ец, так ты с работы в такой же ****ец попадаешь. Я твоему мужику уже высказал по этому поводу. Он у тебя ленивый до о****енения.
И хоть матерщину Она на дух не переносила, сейчас, именно в этот момент именно из уст брата Она чувствовала, как ей становилось легче от этих омерзительных слов. Не как удары кнута, пробуждающего и подстегивающего к совершению правильных действий, но как некая подпитка для истончившейся Ее, от которой Ей буквально становилось дышать. Излив брату все свои переживания, Она просто опустошилась как какой-то сосуд, не должный ни на миг оставаться ничем не занятым хотя бы только ради его же собственной целостности.
-Нет, он работает…
-Где он работает? – остановил Ее брат, - Челюстями он работает, это да, когда в тарелку смотрит. Работники, ****ь. И еще эти малолетние долбоебы. Ты уже не в том возрасте, чтобы с ними возиться, они из тебя уже все соки выпили, у тебя уже сил таких нет, чтобы с ними справляться.
-Я бы сейчас уехала куда-нибудь на море, - вздохнула Она с тоской, - Никогда я не была на море. Необязательно за границей.
-Ты хочешь на море? – переспросил брат.
-А ты был на море? – улыбнулась Она.
-Нет, - пожал он плечами, - И не очень-то и хотелось.
-Я бы хотела с тобой поехать, - призналась Она неожиданно для самой себя, - Не хочу со своим, ну его.
Она вдруг почувствовала, нет, уловила слабый запах гари, которого не было секунду назад. Этот запах мелькнул всего на мгновенье, коснувшийся Ее как бы вскользь. Но источником его, казалось, был ее брат, сидевший с Ней рядом, пропитанный этим запахом, что на миг открылся Ей сразу после Ее признания в желании съездить на курорт вместе с ним.
-Поедешь, сестренка, обязательно, - брат обнял Ее за плечи, притянул к себе, - Не все же тебе школа да школа. Нельзя вот так всю жизнь на одном месте торчать как с приросшей жопой.
И вот брат говорил с Ней, и использовал такие словечки, которые, на самом деле, расслабляли и казались Ей забавными здесь и сейчас, но было в них что-то еще, нечто скрытое, но поддающееся Ее внутреннему чутью, Ее интуиции, которая никуда не девалась за все время, проведенное Ей где-то в безвоздушной глубине рутины и быта. Брат был с Ней, и Она чувствовала какую-то сильную привязанность к нему сейчас. Она чувствовала рядом с ним нечто такое, что делало его невероятно родным и важным в Ее жизни. Будто Она сейчас осознавала весь смысл существования его в одном с Ней городе. Будто брат ее был одним-единственным человеком, которого ей никак нельзя было потерять, чтобы вновь не оказаться на той глубине, что не позволяет сделать полноценный вдох. Брат Ее (пусть и двоюродный) находился с Ней на какой-то одной волне, на одной линии, благодаря чему Она могла быть уверенной в том, что сможет видеть его как некий маяк в морской ночи, не дающий Ее нарваться-таки на рифы, после которых точно все.
-Я должен уехать, - сообщил брат.
-Куда? Зачем? – предчувствуя нечто неприятное и ноющее где-то внутри, спрашивала Она.
-Не спрашивай. Знай только, что лишь тебе я говорю об этом. Никто другой не должен знать.
-У тебя какие-трудности? Что случилось? – еще больше взволновалась Она, и Ее волнение только усиливалось.
Она вновь уловила запах гари, исходивший от брата.
-Есть много чего, что я не могу контролировать, - отвечал он, - Не бойся за меня. Все будет хорошо, моя родная.
Он даже поцеловал Ее в лоб.
Но запах гари никуда не девался. Предчувствуя что-то неприятное и томительное, Она просила брата найти время и придти к Ней в больницу завтра. Она поняла, что хотела видеть брата больше чем кого-либо другого, пусть это были бы даже Ее родители, остававшиеся дома в деревне.
Она пыталась дозвониться до брата спустя пару часов после ухода. Несколько раз Она набирала номер его телефона, но только для того, что «абонент находится вне зоны действия сети». Она сильно разнервничалась, оставаясь в неведении.
Но в какой-то момент гудки, все-таки, пошли, что принесло Ей некоторое облегчение. И, хотя, брат вновь не ответил Ей, Она чувствовала нечто вроде надежды.
На следующий день Она узнала воистину ужасные новости.
-Он попал в аварию, - сообщил Ей муж по телефону, - Машина, в которой твой брат находился в тот момент, загорелась. Сейчас он в реанимации. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Прости, я не должен был тебя расстраивать, тебе нельзя. Но лучше, чтобы ты знала об этом сейчас, пока сама в больнице.
Запах гари всплыл в Ее памяти сам собой, а, впрочем, он никуда не девался, и коснулся Ее сейчас с новой силой. Она все поняла после новостей мужа, который изъебнулся, но пробил необходимую информацию (хоть на что-то сгодился). Она поняла, что ее брат приходил, чтобы сказать Ей о том, что с ним что-то случилось. И когда Ее брат был с Ней и Она говорила ему о том, что рвалось из Нее, желая быть хоть кем-то услышанной, ее брат в тот же самый момент находился в глубокой жопе, буквально обеими ногами в могиле. В то время, пока брат был с Ней, смерть держала его за руку. Люди могут называть это как угодно, подразумевать и объяснять это как угодно, но Она знала совершенно точно, что с Ней произошло. Она могла теперь объяснить этот запах гари, наполнившей салон автомобиля, в котором ее брат находился. Конечно не за рулем, и Она знала совершенно точно, что у него было водительских прав, что уж говорить об автомобиле. И, похоже, появившиеся длинные гудки в трубке Ее телефона после очередного набора номера телефона Ее брата означали его забившееся сердце. По крайней мере, и мысль об этом сама
