к ушку, и это было для нее каким-то чудодейственным средством унестись куда-то ввысь, чувствуя невероятно теплую, не горячую и обжигающую все ее естество изнутри волну, от которой она приятно задыхалась. И только муж ее умел сделать так, и она знала, что кроме него так больше никто не сможет коснуться ее губами. И муж ее часто так делал, отправляя ее в чудесную реальность сновидений, где не было после этого никаких кошмаров или чего-то тяжелого, что заставляло бы ее просыпаться с дурной головой.
И вот она вновь уснула, легко, непринужденно, скоро, уверенная в том, что Он не отпустит ее из своих рук.
Ей действительно нужен был полноценный здоровый сон. Возле раскуроченного тела мужа она просто проваливалась в забытье, откуда стремилась вырваться, не могущая пребывать в каких-то абстракциях, неустанно трансформирующихся во все более замысловатые формы, от которых было просто невыносимо.
Он же испытал нечто особенное в этот момент, отличавшееся от прочих Его поцелуев. В этот момент Он испытал не просто удовольствие этого прикосновения к верной любящей женщине. На миг ему показалось, что сейчас на Его месте был подлинный ее муж, будто вернувшийся из физического Небытия, воспользовавшийся Им как неким порталом между двумя мирами.
Эта женщина обладала особой энергетикой, особой силой, особым естеством, которое приводило Его сознание в какое-то неестественное блаженство от одной мысли только поцеловать ее сейчас так, чтобы почувствовать, что ли, все ее природное женское естество на себе. Ее сердце обладало некоей вольной страстью, стремящейся не столько к выбору того, кому было суждено испытать ее, сколько к ее упорядоченности в единственно верном направлении.
Как уже было сказано выше, иногда Он испытывал восторг, доводивший Его до слез, от той искренности печали и скорби, которая рвалась наружу из сердец оплакивающих смерть любимых, родных, близких друг другу людей. Сейчас был точно такой случай. Но странным образом слезы не наворачивались Ему на глаза. Сейчас было иначе.
Это было, своего рода, повышение уровня Его знаний, Его навыков как работника, которого всегда ждали, как и в этот раз.
Незадолго до своей смерти муж этой удивительной женщины позвал Его сквозь время и расстояния, будто знавший о Его существовании, будто знавший, что именно нужно сделать для того, чтобы Он откликнулся на призыв. Дух мужчины воина сделал это внутри физического тела, так же слишком зависимого (слишком преданного своему сердцу), пройдя сквозь необходимые время и пространство, чтобы найти и позвать Его.
-Я очень скоро умру, я знаю это, я чувствую это каждой своей частицей, - сказал мужчина, когда Он, наконец, вылез из своей крытой повозки, - Я знаю, что моя жена чувствует то же самое: страх и боль, которые терзают ее каждый день, когда меня нет рядом. Она любит меня. Она всегда меня любила, она слишком верна своим чувствам, чтобы воспринимать эту неестественность моего отсутствия как должное. Между нами особая связь, не знающая расстояний. Я знаю, что она не сможет оставаться дома, когда узнает о смерти ее мужа. Она придет, и она найдет его среди других тел. Это непременно убьет ее. Не дай смерти этого шанса: моя жена сделала в своей жизни так мало, чтобы умереть. Прими меня в назначенный мне час.
И Он позволил ему залезть в повозку, чтобы оставить там воспоминания о себе.
В этой повозке хранилось огромное количество воспоминаний, отпечатанных во всех подробностях самыми разными душами из самых разных мирозданий, доступных Ему для перемещения. Мужчина воин, забравшийся к Нему внутрь крытой повозки, на мгновенье так же коснулся этих воспоминаний. И многое ему открылось тогда, о чем он не помнил после того как вернулся в реальный мир после крепкого сна. Но отчетливо помнил Он о том, кого видел после своего обращения к Нему, не имевшего четкой физической плоти, но в то же самое время доступного для материального осязания.
-Что дать тебе взамен за твою работу? – требовал ответа мужчина воин.
Цена всегда была одна, ни разу с самого начала Его перемещения от одного просящего к другому не менявшаяся ни на йоту. Он был создан когда-то именно с одной-единственной целью, и никогда эта цель не менялась, доставляя Ему отраду наблюдать свет, сияющий в чьих-то глазах и сердцах. Будто Он оставался единственным во всех доступных Ему (ВО ВСЕХ) формах Бытия источником радости и надежды. Цена Его услуг заключалась внутри той цели, ради которой Он обрел жизнь с незапамятных времен: возможность видеть счастливые лица, возможность чувствовать нужность. Нет, не ту, с которой Он принимал очередной заказ из уст очередного просящего, предчувствовавшего свою близкую смерть.
Но другую, ту, которая была в глазах этой женщины, все понявшей, но не отвергшей Его как чужеродное нечто, впитавшее дух ее Любимого.
Она видела сон после того, как Он чмокнул ее по ее воле в висок.
Она держала своего Любимого за руку, и вместе они бежали по песчаному берегу моря. Они смеялись и улыбались друг другу, чувствуя и наблюдая мягкий чистый свет, сиявший между ними. Они сидели на песке, сжав друг друга за руки.
Она наблюдала себя глазами своего Любимого. Она наблюдала себя в коротком светлом сарафане, подчеркивающем всю ее стать, ее ноги, ее бедра, грудь, и она не могла налюбоваться сама собой. Она не шла ни в какое сравнение с той, которую Он обнаружил возле бездыханного тела ее мужа. Огонь страсти так и пылал в ней, гипнотизировал и очаровывал ее Любимого, и она чувствовала неугасимость его. Она чувствовала неугасимость его с самого начала. Именно этот огонь надежно скреплял обоих их неделимым целым.
Она чувствовала даже свой собственный запах, кружащий вокруг нее, приятный тонкий аромат, круживший голову ее Любимого, призывавший его не отпускать ее из своих рук.
Она наблюдала саму себя глазами того Любимого, который пришел, чтобы забрать ее из некоего ужасного места. Во сне она не помнила этого места, но знала, что там невозможно было для нее находиться. Она могла лишь представить его, и уже только от ее собственной фантазии страх мог заставить ее умереть.
Но в хватке рук ее Любимого у нее не было никаких ужасных воспоминаний.
Лишь прежний теплый ее огонь, от которого ее сердце звенело, разливая свою песню, казалось, повсюду вокруг нее, наполнял ее всю.
Она говорила своему Любимому так и то, будто соловушкой пела, обласканная утренним весенним солнцем, глядя озорным взглядом ему, при этом, в глаза. Она говорила будто изнутри себя самой. Она будто не раскрывала губ, позволив словам литься прямо из ее сердца и достигать ее Любимого без единого звука.
И ее, запертую в теле ее мужа, тянуло куда-то вглубь ее глаз, наполненных огнем, который стремился навстречу ее Любимому, то бишь к ней.
Все то время, пока она спала, каким-то особым образом, она чувствовала хватку рук Его, синхронно не выпускавшего ее рук из своих собственных в ее сне. Каким-то особым и неподдающимся объяснению образом она чувствовала, что Он не выпускал ее из своей хватки в реальности. Каким-то особым и непонятным образом она воспринимала реальный мир столь же чутко, что и свой сон, в котором были только они вдвоем, предназначенные друг другу судьбой навеки.
-У нас будут малыши, - объявила она своему мужу во сне с доброй и счастливой улыбкой, - У нас будет двойня, мальчик и девочка. Они сами сказали мне об этом. Это НАШИ малыши: твои и мои.
И тогда Любимый притянул ее к себе, и они оба повалились на теплый песок, прижавшись друг к другу, и это были самые невообразимые для понимания и представления чувствами и эмоциями мгновения.
И теплый огонь охватил их обоих каким-то призрачным, нематериальным, но вполне доступным для глаз их обоих пламенем, проникнуть внутрь которого не смел даже всюду вольный ветер, круживший над ней и ее Любимым, и не могущий коснуться каждого из них.
И вот она открыла глаза, пробудившись после длительного сна, посвежевшая, даже похорошевшая.
И вот она открыла глаза, обласканная самим физическим бытием пол присмотром Его, чуткого и отзывчивого в благодарность за ее верность и преданность.
И каждый день ее с рассветом наполнялся солнечным теплом, сердечной любовью, искренней радостью, которая не покидала ее ни на миг, пока ее Любимый был с ней, пока ее детки были с ней, ради которых она жила.
Мгновенье за мгновеньем, минута за минутой, час за часом, день за днем, год за годом – она чувствовала себя Женщиной, раскрывшаяся целиком для одного лишь ее Любимого.
Мгновенье за мгновеньем, минута за минутой, час за часом, день за днем, год за годом – катилась повозка, внутри которой Он и его подопечная лежали рядом, не выпуская друг друга из крепких объятий, милуясь и наслаждаясь друг другом. И Он был в восторге, которого прежде не испытывал, и оттого Ему хотелось, чтобы этот заказ продолжался как можно дольше.
И когда физические их тела уже истлели и повозка, наконец, остановилась в ожидании нового направления, Он, освобожденный от тела Любимого этой прекрасной во всех смыслах женщины, долго еще приходил в себя, прошедший через подлинные чувства, которые, оказывалось, хранились в Нем, будто недоступные для Него все прошлые разы.
После этой чудесной женщины Он будто утратил собственное сознание, полностью поглощенный воспоминаниями проведенного в ее обществе времени. Он, казалось, вдруг пришел к мысли, что ничего подобного в будущем Он уже не испытает.
А ведь прежде Он никогда не задумывался ни о чем таком, просто выполняя свою работу, принося людям надежду и возможность сделать и сказать им друг другу то, что они, в силу обстоятельств, просто не успевали сделать и сказать. А, впрочем, Его работа пользовалась спросом, так что вперед.
12: Свинья
Всего год-полтора понадобился Ему для наблюдения и понимания того факта, что большинство людей - самые обыкновенные чухни, утопающие в антисанитарии, скрывающие, однако, свою свинячью суть, но выпячивающие при этом грудь вперед от чувства собственной значимости.
И совсем не имеют значения ни статус в обществе (если свинячье стадо можно таковым назвать), ни пол, ни возраст таких созданий, ни достижения их, которые могли бы принести всем остальным пользу.
Он видел и учителей, и генералов, и простолюдинов, стыдливо скрывающих от соседей наличие в их жилищах и зассатые диваны и кровати, и засилье тараканов и клопов, и несусветную вонь кошачьих экскрементов.
В силу своей работы, при которой Он мог оказаться в любом обитаемом жилище в качестве наемника, готового вынести строительный мусор или старье, отжившее свой век и рассыпающееся на части от одного только прикосновения, в 80-85-процентах случаев Ему приходилось сталкиваться со всей этой насекомой живностью. А ведь Он рисковал принести паразитов и в собственный дом. И Он хорошо понимал, что избавиться от них – довольно проблематичный процесс.
И при всем при том, Он не мог назвать себя каким-нибудь даже маломальским «антиллигентом» (и Он называл эту прослойку именно так), не имевший за плечами вообще никакого послешкольного образования, просто напрашивающийся на то, чтобы считаться у кого-то быдлом, которое не в состоянии даже дом свой содержать в чистоте.
Он откровенно ужасался и не скрывал своих
