которые на чистоте в собственном доме просто повернуты, но это уже совсем не в себе, и к таким Он относился соответствующим образом.
Нет, люди, которые содержали (по крайней мере, старались содержать) свой дом в порядке, были, в большинстве своем, вполне адекватными, вежливыми. Были среди них и простые рабочие на производстве, были и врачи (анестезиолог, например), был даже человек, занимающий солидную должность в прокуратуре. В подобных им жилищах Он чувствовал себя как-то спокойно, как-то легко и комфортно.
Это были, как раз, такие случаи, которые не входили в подавляющий процент поросятников, скрывающихся за входными дверьми. И благодаря именно таким случаям Он будто открывал глаза, чтобы вырваться из какого-то кошмара, в котором было полно мерзопакостных насекомых.
Однако в какой-то момент Он обнаружил вдруг на ноге кровоточащую рану от укуса какого-то насекомого. Он находился на даче одного из своих приятелей, и там хватало и всяких ос, и мух, и оводов, которые так и норовили вонзить в Него свои жала. По природе своей, Он относился к подобным насекомым очень негативно, норовя зашибить кого-либо из них как можно скорее, чтобы не ****и мозги, одним лишь своих жужжанием. И вот словно в ответ на Его агрессию по отношению к этим созданиям одно из них, и Он просто не помнил, что кто-то укусил Его. Он просто не почувствовал этого укуса. Лишь зуд в этом месте обозначил сам факт этого события. И собственную ногу Он расчесал, как было уже сказано, до крови.
А той же ночью Он проснулся разбуженный чем-то непонятным, на что Его тело немедленно отреагировало, вырвавшись в реальный мир из царства сна. Проснувшись среди ночи, Он чувствовал зуд в нижней части собственных ног. Он включил свет, и с ужасом увидел сразу несколько клопов копошащихся на краю дивана, на котором Он спал уже больше года. Хуже того, Он обнаружил еще парочку взрослых вонючих особей, ползущих по Его ноге по направлению от полученной днем на даче ранки. Он наблюдал пару мелких пятнышек Его собственной крови, оставленных клопами в качестве доказательств невероятного с точки зрения науки фата пребывания мерзких насекомых в теле человека.
В Его теле.
Со своим здравым и критическим мышлением Он понимал, что такое в принципе невозможно. Но в то же время другая Его часть кричала Ему, что возможно все, абсолютно все, и все эти так называемые «учоные» и «рвачи» нихуя не знают об этом мире, а если и знают, то совсем мизер. Ну, только если у них нет цели скрывать свои знания, которых может быть больше.
И в тот же самый миг Он просто похолодел.
Либо же у него просто поехала крыша на почве этого страха занести в дом ненужную Ему живность.
Именно поэтому Он успел пару раз хлестануть себя по щекам. Боль на вспыхнувшем огнем лице на мгновенье уняла все прочие ощущения.
Потом голова Его внезапно просто отяжелела и загудела, норовя повалить его вновь на кровать, пригвоздить и намертво зафиксировать Его в лежачем состоянии, несмотря на весь ужас осознания Им своего пребывания на ложе, в котором завелись кровососущие насекомые, таки принесенные Им домой после очередного заселенного ими старого кресла на последнем заказе.
Он, конечно, попытался раздавить пару этих поганых тварей, что было достаточно проблематично в силу строения их плоского тела. Однако после удара на коже Его остались темные пятна, характерные при выделении раздавленными паразитами этой субстанции, запах которой надежно въелся Ему в память. Но сейчас никакого запаха не было. Он даже поднес ладонь со свежим пятном к носу, чтобы вдохнуть эту вонь, и не почувствовал ее.
После чего Он сел на кровать и обхватил отяжелевшую голову руками.
Спустя какие-то длительные мгновения Он, наконец, понял, что не было у него на диване, и уж тем более внутри него никакой живности. Диван, на котором он привык спать, был пропитан изнутри специальным пахучим раствором как раз против клопов, и этот запах пока сохранялся после годичного срока эксплуатации Его ложа.
Он выпил пару стаканов холодной воды из крана, все еще чувствуя, как гудела Его отяжелевшая голова, а глаза так и норовили слипнуться, призывая Его вернуться под одеялку.
На всякий случай Он еще раз осмотрел нижнюю часть своих ног, ближе к стопам, там, где чувствовал зуд при внезапном пробуждении.
На всякий случай Он еще раз осмотрел полученную на даче ранку.
Нет, такого не может быть: человек не может выделять насекомых из собственного тела. Из говна, хранящегося в его доме, может, как два пальца обоссать, а из собственного тела – нет.
Но Ему надо было как-то унять свое беспокойство, которое терзало Его сознание, Его воображение, проникало глубже, чем просто в сознание. Так можно и впрямь кукухой двинуться и попасть в «желтый» дом.
А ведь, несмотря на свою сдержанность по отношению к тем, кто держал в доме всякую мерзкую живность, Он бы с удовольствием отправил десяток-другой таких свиноподобных хомо сапиенсов в дурку на месяцок. Потому что нормальные люди, которых Он, все-таки, еще пока встречал в своей жизни на своей работе, не допустят паразитов в своем доме. Потому что это в принципе ненормально – содержать и кормить мерзких паразитов в своем доме.
И ладно бы тараканы, вся мерзость которых заключена больше в одном лишь их визуальном восприятии, в осознании их присутствия в доме, обозначающего нежелание его хозяев содержать дом в чистоте, хотя, на самом деле эти насекомые переносчиками заразы не являются (просто, например, могут попасть в тарелку прямо во время приема пищи, или залезть в пакет с хлебом). Тараканы не кусаются, несмотря на их всеядность, и не питаются человеческой кровью, оставляя на теле жуткие следы от жвал или челюстей, что у них там, хер их знает.
-Пидарасы ****ые, - выдохнул Он, вернувшись, наконец, в кровать, адресуя свое выражение в адрес всех в целом свиноподобных двуногих, в жилищах которых встречал откровенную антисанитарию, - Что же вы такие чухни-то ебучие? В какой момент вы стали такими чухнями? Взять бы вас всех пидоров, и в мойку с порошком с головой, чтобы, ****и, мозги ваши ебучие прочистить. Пидорье чертово. ****ь вас надо во все дырки за ваш срач потому, что вы даже дом свой привыкли засирать. Нет у меня такой власти, иначе бы суки, завыли.
И вот Он лег, и закрыл глаза, старясь расслабиться.
Но, несмотря на Его гудевшую отяжелевшую голову и отяжелевшие глаза, сон не спешил возвращаться к Нему, продолжая выполнять функцию раскрытой настежь входной двери для всяких назойливых мыслей, обращенных к паразитам, что Он привык наблюдать в людских жилищах на протяжении немалого периода времени.
Он, вдруг, вспомнил Машку, с которой познакомился, общаясь с одним парнем, чьей подругой, а прежде едва ли не женой, она была. Когда-то давно Ему довелось попасть к Машке домой, всего на пару минут. Но их хватило для того, чтобы понять все убожество, на которое способны люди в своем жилище.
И вот как-то не так давно, может, месяц назад Машка обратилась к Нему как к наемнику с просьбой выкинуть из ее жилища ненужный хлам.
Он пришел и обнаружил, что это жилище назвать жилищем было просто невозможно, что там надо оставлять просто голые стены, причем, перед началом капитального ремонта их необходимо было отмыть.
Он не верил в то, что женщина (ЖЕНЩИНА, ****Ь!), может довести свой дом до такого состояния. Уж бабка Ира, посещение «дома» которой он запомнит надолго, была чухней, доведенной своим одиночеством до какого-то неестественного состояния (что даже кошки чувствовали себя на ее территории пленниками, и рванули, со слов соседей, быстрее в жопу укушенных при первой же возможности съебаться на улицу). Но то, что Он встретил в квартире Машки, которая была моложе старухи кошатницы в два с половиной раза, конечно, повергло Его в уныние.
Что, что не так произошло и продолжало происходить с вроде бы адекватными людьми, со всеми этими антиллигентами, со всеми этими Ферзями, ****ь, со всеми этими важными как ****ы бумажные?
Что с ними, ****ь, не так?
Почему, хоть, ****ый насос? Нет ответа, хотя вот он, прямо перед носом.
Альтернативный вариант.
1: Овен
Это на работе Она могла быть каким-то генералом в юбке, хотя, повторимся, только могла. Это на работе Он могла быть строгим отцом, всегда державшимся за ремень с бляхой или «железной леди», отличавшейся от него только лишь наличием физических дополнений на теле где-то в верхней части туловища. Хотя, по факту, не особо Ее слушались беспрекословно. И Ей очень часто приходилось повышать голос, что не могло, естественно, не отразиться на Ее здоровье.
Она прекрасно отдавала себе отчет в том, куда Она шла работать, в конце концов, Она хотела быть педагогом, хотела работать с детьми, хотела вкладывать в детские головы какие-то знания. Самые элементарные знания – письмо и чтение. Она рассчитывала, наверное, на то, что современные детишки восьми-десяти лет, рожденные в начале двадцать первого века нашей эры, менее неуправляемы в сравнении с подростками всего лет на пять старше их в возрасте.
В общем-то, так оно и было, однако с каждым новым годом все труднее и труднее Ей было удерживать эту детскую ватагу под своим контролем. А спустя какое-то время Она впервые приняла детишек восьми-десяти лет с отклонениями в умственном развитии, которым требовался особый подход как руководителя группы, так и учителя.
Несомненно, не один год, проведенный с таким контингентом, среди которого были самые настоящие будущие безбашенные отморозки со стопроцентным билетом в психиатрическую лечебницу на благо общества, повлиял на Ее эмоциональное состояние.
Должность учителя начальных классов с обязательными продленными часами после уроков стоила Ей самого настоящего хаоса вне рабочего времени. Дома Она развела самый настоящий кавардак, на разгребание которого руками мужика рассчитывать не приходилось, а уж о наведении порядка в доме своими собственными силами Она даже и не думала. Лишь бы лечь пораньше спать и встать в будние дни, и встать как можно позже в выходные. И все, что Ей оставалось в свободное от работы время – Одноклассники и целая оранжерея, устроенная ей как на подоконниках, так и на балконе квартиры.
Все существование Ее сводилось к работе и чуточке глотка свежего воздуха вне ее, во время которого быт казался Ей куда большей тягомотиной в сравнении рабочим процессом.
Своего рода, Она будто переросла фазу из человека разумного в некое подобие человека роботизированного, чей образ мышления просто сузился, выбросив за ненадобностью какие-то радости вроде походов в театр или неспешные прогулки под руку с любимым мужем в парке или в подобных ему местах.
Она просто задыхалась, утопая в однообразии рутины, которую практически выучила наизусть. По факту, один рабочий день Ее ничем не отличался от другого, и Она могла с легкостью предсказать все грядущие события на работе, без которой не мыслила обойтись, которую даже не пыталась сменить. Даже не смотря на всю ее идиотию вроде: вот нас заставляют делать то-то и то-то, а иначе зарплату не получим или вообще окажемся на улице.
Школа воспитала Ее покорность. Школа превратила Ее в болванчика, кивающего по первому требованию. Мы ничего не можем сделать, чтобы что-то изменить, мы слишком
