судебные вопросы, включавшие периодические судебные слушания в результате Его жалоб, по факту совершенно бессмысленные, если Он отказывался платить. За десять лет Он уже вложил в суды ***ву тучу денег, которых Ему бы однозначно хватило бы для вынесения судебного решения в свою пользу.
Из-за этих, кстати, судов у Него крайне испортились отношения с родной младшей дочерью, которая была от Него совсем рядом, но которой Он запрещал появляться у Него в доме. Тем не менее, дочь приходила к Нему под вечер, чтобы навести кое-какой порядок и принести ужин и какие-нибудь вкусности. Ему было непросто ходить в Его возрасте, и это были результаты той нервотрепки, которую Он устроил себе сам, вцепившись зубами в землю, но кроме того, не желая слышать тиканье в собственной голове.
Он никому не рассказывал об этом тиканье. Хотя бы потому, что Его наверняка назвали бы уже поехавшим головой в силу Его возраста, при котором старческий маразм или деменция, или еще какая-нибудь ***ня, не желаемая случиться с каждым в старости – вполне нормальное явление. Он и думать не думал о том, что такое может быть с Ним в результате Его объявления Ему ракового диагноза. Он пил таблетки, каждая из которых стоила пять с половиной тысяч рублей, по четыре штуки за один раз.
Но не было никаких таблеток для того, чтобы заглушить раз и навсегда тиканье в Его голове. Хотя Он и сам не мог определиться с собственным отношением к этим часам, отмерявшим оставшееся Ему время. Они совсем не совпадали со временем на настенных часах или на экране плазменного телевизора, или у Него на кнопочном мобильном телефоне.
Все потому что, несмотря на неизбежность физической смерти, за которой была полнейшая неизвестность (даже с учетом Его непоколебимой веры в загробную жизнь), Он надеялся на то, что Аннушка ждала Его. Он слишком сильно любил ее, и она слишком сильно любила Его. И Ему однозначно было что вспомнить в своей жизни. Он был счастлив с Аннушкой, их просто невозможно было разлучить, это была судьба для них обоих. И если Аннушка действительно ждала Его там, за пределами физического мироздания, то процесс биологической смерти казался Ему слишком трудной для восприятия процедурой, через которую Он непременно должен был пройти. Он не был готов к этому. И вряд ли на свете есть такой человек, действительно воспринимающий физическую смерть как нечто обыденное, к чему, если можно так сказать, можно привыкнуть.
Любопытно, однако, только Он один мог слышать в своей собственной голове это время, которое оставалось Ему пробыть в физическом мире, к которому Он привык за столько лет своего в нем существования? Слышат ли люди то же самое, когда понимают, что время их на исходе? Или же Он был каким-то особенным, и критерии, отличавшие Его от других людей, были Ему неведомы? А может быть, это Аннушка оставила Ему такую возможность быть подготовленным к этому неизбежному часу, облегчив, на самом деле, Его участь?
Но даже тогда Он понимал, что не был готов воспринять данную неизбежность спокойно. Он чувствовал, что Ему нужно было это отвлечение от того, что происходило у Него в голове. И Он всегда старался доверять своему внутреннему голосу, который не оставлял Его всю Его жизнь.
И вот Ему было предложена, наконец, цена, которую покупатели были готовы заплатить за этот участок земли, остававшийся у Него в руках по факту. И Он просто обязан был принять ее, это были, на самом деле, хорошие деньги, да и времени у него оставалось все меньше и меньше, и приставы могли появиться в любой момент спустя десять лет после решения суда и несмотря на все Его кассационные и апелляционные жалобы.
Но эта цена Его не устроила. Сука, мало.
Он почувствовал, вдруг, что не должен отдавать землю за эти деньги. А ведь совершенная между Ним и человеком, готовым заплатить за участок, сделка обозначала конец всей этой десятилетней истории. Но в том-то все и дело. В том-то все и дело.
У Него возникло такое чувство, что последние десять лет волокиты, устроенной Им, были завершающими всю Его жизнедеятельность, и дальше оставался только один исход. Дальше тиканье навсегда замирало, часы Его останавливались без возможности снова начать свой отсчет. И Он понимал это где-то глубоко внутри, уверенно прислушиваясь к этому внутреннему пониманию, будто обретшему голос. И хотя внешне это выглядело как проявление жадности, желанием получить за свой товар максимальную для него цену, про себя Он преследовал лишь одну цель – заглушить тиканье, обозначавшее приближение крайне важного, самого главного момента в Его жизни, которого Ему не следовало, однако, страшиться, и Он понимал это еще глубже.
-Сколько же Вы хотите за этот участок? – на всякий случай поинтересовался молодой человек раза в два моложе Его, обратившийся к Нему с предложением о покупке.
-Шесть миллионов, - озвучил Он свою сумму без излишних и ненужных «вокруг да около», - И ни рублем меньше.
-Там необходимо провести немало работ для того, чтобы привести территорию в надлежащий вид, - вслух высказал свои замечания покупатель, откровенно удивленный охуевшестью старика, - Это еще миллиона два-три.
Тем не менее, выраженная Им сумма не отпугнула молодого человека, у которого стопроцентно были деньги и на покупку земельного участка за шесть миллионов рублей, и на проведение вышеуказанных на нем работ, требующих, с его слов, дополнительных и ощутимых финансовых затрат.
Покупатель не отказывался заплатить Ему шесть миллионов, но просил у Него неделю времени на поиск денег.
А дня через четыре на пороге Его дома появился Илья, тот, в чью пользу судья вынес свое решение по земельному участку, Его главный оппонент, заявивший о своем праве на землю. По правде сказать, это был неприятный тип, которого Он, между прочим, не боялся. Однако Он не ожидал появления этого человека на своей территории, даже в своем доме.
-Я приехал, чтобы спросить, сколько тебе надо денег, чтобы ты угомонился, наконец? – без предисловий заявил Илья, пройдя с Ним на кухню, - Сколько ты хочешь за этот участок?
-Это что, предложение заключить мир? – не сразу ответил Он.
-Давай начистоту, дед, тебе эта земля нахуй не нужна. Тебе не об этом сейчас надо заботиться. Твое время уже ушло, думай о вечном. Я даю тебе пятерку здесь и сейчас, и все заканчивается.
-Спустя десять лет ты предлагаешь пять миллионов, чтобы мы разошлись миром? – улыбнулся Он.
-Это твои расходы за все десять лет. Хер с ним, накину еще миллион в качестве жеста доброй воли, считай, что это моральная компенсация, - навязывал Илья свои условия, которые, по сути, не были такими уж неприемлемыми, - На большее можешь не рассчитывать. Это предел.
-Мне надо подумать, - тем не менее ответил Он, раздумывавший над тем, как бы содрать с Ильи столько, сколько тот заплатил судье, на которую Он теперь, как говорится, катил бочку.
-Тут не о чем думать, дед, - усмехнулся Илья, - Тебе земля никогда не принадлежала. Все, что ты мог сделать, чтобы постараться захапать ее – включить башку, за это я тебя и уважаю. Но мы оба знаем, что кроме головы нужны еще и возможности, которых у тебя нет. Я же знаю тебя как облупленного: ни денег, ни здоровья. Я скажу тебе даже больше: ты заебал своими жалобами так, что есть реальная идея упрятать тебя в дурку до конца твоих дней. Я тебя не запугиваю, и ты, я думаю, это понимаешь. Эта песня должна закончиться здесь и сейчас.
-Мне нужно подумать, - повторил Он, внимательно выслушав его аргументы, - Дай мне всего один день.
-Хорошо, - с неохотой выдохнул Илья, - Я буду ждать звонка. Но помни, что это твой шанс.
Да, это был Его шанс.
Но еще у Него было не единственное видение Аннушки между посещением Его первым покупателем четыре дня назад и Ильей. Он видел ни на йоту не постаревшую Его жену и наяву и во сне на протяжении всех этих четырех прошедших дней. Аннушка являлась к Нему такой, какой Он помнил ее всегда, со всеми прежними чертами ее лица. И всякий раз, когда Аннушка вдруг появлялась в Его доме, и Он не был удивлен ее обнаружению в своем просторном жилище, будто ожидавший ее и знавший, что она обязательно придет, дом наполнялся особым светом солнца. Этот свет проникал в каждый угол дома, будто стремился как можно скорее найти самые отдаленные его части в каждой комнате.
И в моменты появления Аннушки рядом с Ним тиканье в Его голове замирало. Не заглушалось плотно, но именно замирало, останавливалось. И тогда в голове Его возникало невероятное спокойствие, как будто стихала некая буря, к которой Он давно привык, и штиль и тишина на ее месте казались Ему каким-то непривычным состоянием, способным ввести Его сознание в ступор. И этот ступор словно останавливал время вокруг Него.
И только при этих условиях Аннушка и могла явиться к Нему.
Она со всей своей привычной для Него нежностью обхватывала Его голову руками, чтобы прижаться к Нему и укрыть Его теплой волной.
Последний раз Аннушка пришла к Нему и оставалась рядом с Ним все то время пока Он общался с Ильей, ничем не выдавая своего присутствия, хотя Илья однозначно не мог бы ее увидеть своими собственными глазами. Аннушка недвижимо стояла прямо за спиной своего мужа, сидевшего на стуле со спинкой напротив Ильи. Она держала свои руки на Его плечах, и чувствуя легкость ее рук, Он был уверен в самом себе, Он был уверен вообще во всем.
-Мои последние анализы говорят о том, что мне становится все хуже, - сказал Он, заперев за Ильей дверь изнутри и вернувшись на кухню, - Мне осталось не более чем полгода.
-Отдай ему землю, - настоятельно рекомендовала Аннушка, - Отдай, наконец.
Она говорила Ему это своим привычным спокойным голосом, который никогда не повышала в общении с Ним при жизни. И по идее Его должна была бесить эта спокойная уютная атмосфера, устроенная именно Аннушкой, которая знала, что Ему было нужно в тот или иной момент. Они никогда не ссорились, никогда не повышали друг на друга голоса, даже если их мнения по одному и тому же вопросу могли не совпадать. Взаимное уважение и четкое понимание своего места – вот и весь секрет удачных семейных отношений для каждого из супругов, которым они пользовались постоянно и вволю. Он слушал ее мнение, терпеливо и не перебивая, когда что-то Его не устраивало, Аннушка спокойно выслушивала контраргументы. Именно так и находился компромисс, устраивавший их обоих.
Потому что они были нужны друг другу.
Потому что друг без друга им непременно было просто невмоготу, просто никак.
И теперь Он со всей ясностью своего ума понимал, что других вариантов у Него не оставалось. И именно Илье, а не тому первому парню, четыре дня назад согласившемуся на Его условия, Он должен был-таки отдать этот лакомый кусок земли за ту же цену – шесть миллионов.
Все оттого, что Он и сам предполагал исход всей этой десятилетней судебной волокиты, устроенной Им, в результате которой Его действительно могли упрятать в психушку, чтобы, наконец, Он угомонился и перестал колоть их своими заявлениями, наполненными Его едкими и откровенно грубыми замечаниями. В конце концов, Он просто совал нос в чужие дела, указывая на темные пятна в жизни судей, с которыми имел дело изначально: кто чей родственник, кто каким образом построил себе дом, купил дорогой автомобиль, кто и как вообще
