Ржавое Солнце Часть 1.

что проснулось внутри него. — Значит, вот какая ты, моя новая реальность...
Охота продолжилась. Но цель кардинально поменялась. Убивать себя было глупо, когда вокруг столько... кайфа.
Блаженство рассеялось так же быстро, как и наступило, оставив после себя уже привычную боль, и звенящую, издевательскую пустоту. Только память о нем, об этой опьяняющей, освобождающей вспышке, жгла изнутри сильнее, чем раскаленный яд в середине его головы.
— Одной вороны мало, — прошептал он, все еще находясь под впечатлением. — Мало... Мало... Мало...
Это могла быть случайность. Галлюцинация от боли и голода. Ему нужна была точная информация. Чистый, подтверждающий эксперимент.
Он отполз от стены, забыв о разбитом стекле, о верёвке, о самоубийстве. Теперь у него была новая, куда более увлекательная задача. Он вспомнил. На самой окраине лагеря, у старого проржавевшего резервуара, было гнездо. Не воронье. Крысиное. Он слышал их возню еще до того, как все это началось — противный, шуршащий звук множества маленьких тел.
Ползти туда было пыткой. Каждый камень на пути впивался в колени, каждый неуклюжий поворот грозил столкновением с невидимым. Но теперь им двигало не отчаянье, а холодное, влекущее любопытство. Словно исследователя, ползущего к своей заветной цели.
И вот он здесь. Запах стал гуще — затхлый, сладковатый, с примесью помета и мокрой шерсти. Он услышал их — тонкий, многоголосый попискивающий звук. Их здесь целый выводок.
Штырь встал на ноги, покачиваясь, как пьяный. Его ступня нащупала скопление чего-то теплого, шевелящегося под тонким слоем тряпок и соломы.
Не было ни ненависти, ни злобы. Только научный интерес. Он перенес вес тела на ногу и надавил.
Послышался короткое, ломаное верещание, которое тут же оборвалось, сменившись влажным, хрустящим звуком. Затем — новый писк, панический, предсмертный. И еще. Он давил методично, перемещая ногу, втаптывая в грязь это маленькую, теплую жизнь.
И это снова дало тот самый эффект.
Не один укол, а целая волна. Десятки крошечных, но невероятно ярких и чистых всплесков. Страх. Самый примитивный, животный, предсмертный ужас, не отягощенный мыслями или воспоминаниями. Просто чистая, безудержная паника, вырвавшаяся в мир и впитанная им.
Он вскрикнул. Нет, не от боли, а от наслаждения. Его тело затряслось в конвульсиях от переизбытка чувств. Это была не просто струйка, как от вороны. Это был прилив. Ледяной водопад, который обрушился на него, смывая боль, смывая отчаяние, смывая саму мысль о его немощи.
Он стоял, тяжело дыша, уткнувшись лбом в холодный металл резервуара, и смеялся. Тихо, безумно, счастливо. Слезы, которых он не мог пролить, будто вытекали внутрь, заполнив его торжествующей эйфорией.
Результат был. Снова. И он в десять раз сильнее.
Боль вернулась. Она всегда возвращалась. Но теперь она была... терпимой. Словно фоновый шум. Теперь Штырь знал — стоит только найти новый источник, и этот шум можно заглушить. На время. А может, и навсегда, если источник будет достаточно мощным.
Он оттолкнулся от резервуара. Его движения стали увереннее. Слепота была уже не наказанием, а… преимуществом. Он чувствовал мир иначе. Чувствовал их — всех, кто боится.
— Так-так, мои новые... друзья, — зловеще прошептал он, облизывая пересохшие губы. — Значит, не шлюха... а кухарка. Накормила... Теперь я знаю, где твоя кашеварня.
Он повернулся и побрел прочь, оставив за спиной, размазанное по земле, кровавое месиво. Он больше не чувствовал уныния, он чувствовал лишь голод. Новый, неутолимый голод. И силу, меру которой он ещё не знал.
И в самой глубине его разума, там, где царил изысканный, абсолютный мрак, шевельнулось и прошипело нечто холодное и древнее — тот самый голос, что он считал порождением горячки. Его шёпот был похож на скольжение змеи по камню:
— Ты ощутил вкус истинной пищи. Запомни его. Питайся ею. И то, что ты зовёшь силой, станет твоей единственной сутью.
Эйфория от крысиного страха постепенно рассеялась, оставив после себя, странную, ледяную ясность. Его разум, больше не затуманенный отчаянием, начал работать, как поисковый механизм, собирая мозаику из вчерашних событий.
Воспоминания накатывали обрывками, каждое — изуродованный осколок кошмара.
Он сидел, прислонившись к бункеру, и по крупицам восстанавливал то, что случилось после того, как он услышал шаги. Глухие, отмеряющие время в дождливой тишине, слишком тяжелые для человека.
Потом — дыхание. Утробное, булькающее, будто из бурдюка, налитого водой. Жуткое клокотание из дьявольской глотки.
Затем — оглушительная стрельба. Кто-то отчаянно палил, свинец рвал ветхую плоть. Но булькающий звук не смолкал. Напротив, он смеялся, будто выхаркивая гниющие лёгкие.
Резкий скрип ржавого запора. Дверь в его клетку была открыта.
И накрыло его самого — волной собственного, дикого, животного ужаса. Тело вжалось в холодные прутья, мозг обуяла парализующая паника.
Следом — прикосновение. Два ледяных шипа, вонзившихся в шею.
А потом... сон. Девка. Гвоздь. И пробуждение в этом аду.
Обрывки памяти, обломки ощущений, кружившие в черной пустоте его разума, вдруг перестали метаться. Их подхватила невидимая рука, сложила вместе, и наступила тишина. Тишина полного и безоговорочного понимания.
Он поднял дрожащую руку и осторожно, будто боясь нового открытия, провел пальцами по коже на шее, чуть ниже линии челюсти.
И он нашел это. Две точки. Крошечные, подсохшие ранки, расположенные рядом. Как от укуса. Но не змеи, не собаки... Что-то другое. Что-то с двумя тонкими, как иглы, клыками.
Память услужливо подкинула еще одно воспоминание, старое, как и весь этот мир.
Несколько лет назад его банда нашла в подвале завода, по производству препаратов, троих рейдеров. Они сидели, прислонясь к стене, с блаженными улыбками на лицах. Их рты, уши и глазницы были заполнены бледными, шевелящимися ростками. Они нажрались странных светящихся ягод, что росли там же. Плоды проросли прямо внутри них, высасывая жизнь, пока те умирали в наркотическом блаженстве.
Штырь тогда лишь усмехнулся, приказал, облить этих рейдеров бензином, и сжечь. С тех пор прошло почти три года… или четыре…
Теперь же он вспомнил. И медленная, злорадная улыбка поползла по его лицу, искажая черты. Она не имела ничего общего с весельем. Это был оскал волка, который понял, что его рана — не слабость, а новое, смертоносное оружие... Или отрава.
— Что ж, — проговорил он, проводя пальцем по двум маленьким ранкам. Его голос был спокойным, полным ледяной решимости. — Значит, ты вселилась в меня, тварь... Посмотрим теперь кто кого сожрет.
Штырь не знал, радоваться этому или нет. Это могло быть началом конца, медленной и мучительной мутацией, которая превратит его в такое же булькающее чудовище. Но это также могло быть и началом чего-то нового. Новой жизнью. Источником его силы и власти.
Он больше не был просто Штырем, слепым, убогим рейдером. Он стал полем битвы. Ареной, на которой сошлись его собственная воля и неведомая зараза из Пустоши.
Штырь поднялся на ноги. Боль в глазнице была теперь просто знакомым, почти привычным явлением. Жажда впитать чужой страх — новой, жгучей потребностью.
Ладно — время покажет. А пока... пока ему нужно было найти повязку на глаза. Что бы пыль не лепилась к ране. И ждать. Ждать, когда вернется группа Змея. Он уже предвкушал, каким вкусным будет их страх.

II
Штырь начал с малого. Сидя на корточках посреди лагеря, он щёлкал пальцами. Резкий, короткий щелчок… и он весь обращался в слух.
Звук отскакивал от ржавой двери автомобиля — сухое, быстрое «щелк!». Штырь запоминал. Еще раз: «щелк!». Новый щелчок ударялся о бетонную стену ангара — возвращался скомканным, глухим эхом. Каждая поверхность, каждый объект имел свой голос, свою подпись в этой пустошной симфонии.
Темнота, которую он сначала воспринимал как вечную каторгу, в жутком подвале собственного черепа, медленно начала открывать свои странные, извращенные двери. Она стала тропой. Тропой к неизведанному, к тому, что обычные, зрячие ублюдки, не могли почувствовать, не могли понять.
Он ещё помнил территорию «Оливии». Помнил её гигантскую, ржавую тарелку, смотрящую в небо. Помнил остовы построек, груды металлолома, гулкое эхо под ногами, на бетонных плитах. Эти воспоминания, зрительные и яркие, стали теперь его картой, его исходным кодом. Он накладывал их на новый, звуковой ландшафт, который простирался вокруг.
Затем он нашел монтировку. Ржавый, увесистый лом, валявшийся в траве. Монтировка стала его волшебной палочкой, его скипетром в этом царстве тьмы.
Штырь медленно переставляя ноги, пошел к тому месту, где должен быть каркас спутниковой тарелки. Шаги были осторожными, но не из страха споткнуться, а чтобы не нарушить хрупкую связь с миром. Он стукнул монтировкой по забетонированной опоре. Металл ответил долгим, низким, печальным гулом, который вибрировал в костях его черепа. Штырь ощупал каркас рукой. «Сталь, толстая, литая, — зафиксировал его разум — вот значит, как она звучит по настоящему».
 Чуть позже, он сосредоточился на запахах. Вдох. Выдох. Воздух по-прежнему вонял плесенью и ржавчиной, но теперь он улавливал в нем ноты, которых раньше не замечал. Вкус влажной глины под фундаментом, едва уловимый дух далекого костра, сладковатую вонь гниющей плоти где-то не далеко. Его обоняние, лишенное визуальной конкуренции, обострилось до болезненной остроты.
Затем в эту вонь вплелся другой химический оттенок — едва уловимый, но знакомый. Масло, порох, человеческий пот, разложение. Это был запах рейдера. Штырь замер, втягивая воздух, фильтруя его через память. Да, это был Утюг. Тот самый, чей пес сдох у автомобиля. Вязкий запах витал вокруг бункера, словно призрак.
Эти новые ощущения были головокружительными. Весь мир, который для зрячих был плоской иллюстрацией, для него раскрывался как бесконечно сложная, объемная картина, где каждый звук и каждый запах были своей нотой, своим инструментом. Он был дирижером в оркестре хаоса, и он только начинал разучивать эти ноты. И где-то внутри, холодный голос шептал, что это — лишь начало. Что настоящая сила кроется в том, чтобы не просто слушать и вдыхать, а смешивать эти ощущения, сплавлять их в единое, всеобъемлющее восприятие, которое заменит ему зрение в этом мире.

III
Тьма принесла новых гостей. Сперва это был лишь далекий, протяжный вой, всколыхнувший влажный воздух. Потом — лай, отрывистый и злой. И наконец, топот. Не тяжёлый, как у людей, а дробный, когтистый, многолапый.
Штырь замер, прислонившись спиной к холодному металлу сетчатого забора. Ветер, его новый помощник, донёс до него запах. Собачья шерсть, грязь, гниющее мясо, застрявшее в зубах, и под всем этим — едкий, животный дух голода. Собаки. Дикая стая, привлечённая вчерашней бойней.
Он не видел стаю, он ощущал её. Как клубок энергии, имеющий сложную, подвижную структуру. Целый социальный космос, сотканный из доминирования и подчинения.
Вот он — вожак. Его «аура» была самой яркой. От него исходила уверенная, агрессивная мощь. Он был эпицентром стаи, её стержнем. Штырь чувствовал, как вожак пометил придорожный куст. Обнюхал труп Утюга, издавая низкое, предупредительное рычание. Его страх был приглушённым, глубоко запрятанным — страх