Ржавое Солнце Часть 1.

колебание воздуха за спиной Кислоты. Чирк! — короткий, влажный звук, будто разрезали сочный арбуз. И тяжелый шлепок тела на землю рядом со Змеем.
Тихий обтер что-то о ткань. Его шелестящий голос прозвучал спокойно:
— Я же сказал… Змей Штыря завалит — Змей главарь, Штырь Змея завалит — Штырь главарь… Ну чего непонятного?
Штырь медленно поднялся. Покачиваясь, будто пьяный от возбуждения и власти. Он повернул лицо с пустыми глазницами к оставшимся — Клыку, Халере, Тихому. Он чувствовал страх, но не от всех, Тихий по-прежнему излучал любопытство.
На миг образовалась гулкая тишина. Густая, как грязь на полу, и такая же обманчивая. Под её бархатной, неподвижной поверхностью скрывалось напряжение, зрело что-то невысказанное и опасное, словно мембрана, что вот-вот дрогнет от нового удара. Казалось, ещё миг — она лопнет, исторгнув из себя новый визг или выстрел.
Потом снова шелест Тихого:
— Мы с парнями решили – ты старший Штырь. Только доля теперь всем одинаковая.
— Ты мне условия будешь ставить, мразь? —  прохрипел Штырь. Он услышал легкий свист в воздухе — брошенный нож. Легко уклонился. И двинулся к противнику.
Быстро, ловко и неумолимо.
Тупой удар сапога в пах. Визг Тихого, превратившийся в хрип. Штырь навалился, мощные пальцы впились в лицо, надавили на глазницы.
— Стой, стой! — голос поверженного врага стал тонким, пронзительным от закипающего страха. — Пошутил я! По-шу-тил!
Штырь отшвырнул его. Оттолкнул с презрением. И ощутил… Ощутил волну.
Волну чистого, неразбавленного страха, исходящую теперь и от Тихого. Она омывала его, как теплая вода. Он стоял посреди двора, слепой, покрытый грязью и кровью врагов, и вдыхал этот страх.
Это был запах власти. И он был сладок.


V
— Клык, — Штырь повернул голову в его сторону, — идешь, к мосту и тащишь сюда всё барахло, что вы там на ныкали.
Холодный пот, едкое испарение внезапного испуга – вот оно. Он поймал эту нить, как коршун глупую, серую мышь.
— В штаны смотри не наделай, — усмехнулся Штырь, и в его голосе скользнула тень насмешки над невидимым ужасом Клыка. — И то, что возле больницы, захвати… не вздумай что-нибудь утаить, если конечно у тебя не две жизни… постой… сначала Змея и Кислоту оттащи отсюда подальше… воняют.
Клык, пыхтя принялся за работу, стаскивая трупы за край обочины.
Штырь медленно проследовал в бункер, жестом пригласив к себе Тихого. Тот подошел бесшумно, лишь легкое движение воздуха и едва уловимый аромат затхлой пыли выдавал его присутствие. От Тихого снова перетекало леденящее, нечеловеческое любопытство. Страха как и не было... Ну и чёрт с ним.
— Найди мне эту тощую тварь, что мы у Тома выменяли…, я привык возвращать назад свои вещи… сам не трогай… и гавнюка, который с ней трётся, то же. Найдешь, мне сообщи, я сам решу как быть.
— Хорошо, босс, — Тихий был сама покорность.
— С ними робот… подумай, может его удастся, к нашему делу приспособить?
Тихий, кивнув, ушел.
Осталось озадачить Халеру:
— Найди мне стимулятор… быстро.
Штырь снова остался один, но это было другое одиночество. Одиночество власти. Теперь он ждал не смерти, а выполнения собственных приказов.
Время тянулось, отмеряемое болью и собственным сердцебиением. Штырь сидел во мраке. И ждал. Каждым нервом ловил возвращение Халеры.
 Шаги её послышались издалека — легкие, быстрые. Ветерок притащил за собой запах аптечной химии. Она остановилась перед ним. Штырь чувствовал колебание тепла, взгляд, изучающий его слепое лицо. Проверяет...
Она тихо протянула шприцы. Штырь услышал легчайший шелест движения воздуха, почувствовал сдвиг пространства перед собой. Его рука молниеносно взметнулась вверх, точно схватив протянутые лекарства.
— Где нашла? — спросил он, наслаждаясь сдавленным вздохом удивления.
 Голос Халеры дрожал, она теребила пальцами, ремешок, кожаного нагрудника:
— Тут карьер... недалеко. Там Салли Мэттис с парнями обосновался.
— Салли? — Штырь засмеялся. — Чего он забыл в этой могиле?
— Воду откачивают. Хотят базу свою там сделать.
— Салли всегда был дураком... — усмешка Штыря была короткой и издевательской.
 Он действовал уверенно: знакомый щелчок снятого колпачка, шипение протыкаемой мембраны, острое жжение иглы в мышцу шеи — сначала обезбол, потом стимулятор.
 Волна блаженного облегчения стерла острую колючку боли. Он оперся на стену, лицо расслабилось, став почти безмятежным. Глубокий, почти довольный выдох. Боль отступала, уступая место знакомой, холодной ясности.
— Халера.
— Я здесь, Штырь.
— Поговори с его ребятами. С теми, кто посмышленей, может, кто на нашу сторону перейдет?
— Хорошо, Штырь, — Халера повернулась к выходу, — я могу идти?
— Иди, — лицо Штыря было спокойным, почти приветливым.
Она была у самого порога, когда его голос, тихий и уверенный, как сползание змеи по камню, остановил ее:
— Вернись.
Шаги замерли. Воздух сгустился, стал жгучим, как закипающая смола. Халера медленно вернулась. Ее аура колыхалась волнами резкого, немого ужаса.
— Иди сюда… — ладонь Штыря шлепнула по грязному матрасу. — Раздевайся… Ложись.
Стало слышно, как звенящие, яркие мухи шлепаются о потолок.
— Я два раза не повторяю, — прошептал Штырь, и в его шёпоте задрожали ледяные иголки.
Ответом был лишь тихий, стыдливый шелест ткани, спадающей на землю. Звук капитуляции. Звук его абсолютной власти в этом слепом, кровавом мире.
Глава 8. Молчание БОБа.
«Довоенная еда в банках никогда не портится. Это либо кулинарное чудо, либо она и двести лет назад была несъедобной».
 «Кулинарные загадки современности», Гурман Гарри.
«Голод научит тебя искать еду. Страх — прятаться. Смерть — бежать. А вот как выжить, когда теряется единственное, что было тебе важно, — этому не научит никто».
— Из поучений Старой Мэгги, таверна «Последний приют».


I
Сумерки опускались на Пустошь, как старая рваная простыня — небрежно, с пробоинами среди облаков, сквозь которые проглядывали мелкие, мерцающие звёзды. Холодный ветерок шевелил обрывки рекламных баннеров, когда-то кричащих о «скидках для участников акции», а теперь бессильно болтающихся на ржавых балках.
Если, затаив дыхание, прислушаться, можно уловить отдалённые, приглушённые выстрелы или даже обрывки чужих голосов, которые ветер приносил из других районов.
Тем не менее здесь, на окраине, Лексингтон выглядел довольно безопасно. Только шуршание кустарника неподалёку. Ходили слухи, что гулей в этих местах, не меньше, чем на кладбище Вайлдвуда, и соваться сюда без хорошего дробовика не следует, но Сид заметил только двоих высохших, да и то достаточно далеко, чтобы не боятся.
Охранники Комплекса в Лексингтон не пошли, либо испугались продолжать погоню, либо придумали какую-нибудь новую пакость. И вся надежда была на БОБа, что он своими сенсорами, обнаружит опасность раньше, чем опасность придет к ним.
Разрушенное здание, где Сид и Титька устроили привал, когда-то было чем-то важным — может, офисом банка, может, магазином. Теперь же это просто коробка с провалами вместо окон, и потолком, который того гляди, рухнет на голову.
Сид сидел на покрышке, у слабого огонька, разведённого в жестяном ведре. Пламя лизало дно консервной банки, где шипела тушёная свинина с бобами — аромат, ради которого в Пустоши, иной раз, готовы перерезать глотку.
— Ну и денёк, — проворчал он, подбрасывая в огонь обломок стула. — утром думал как бы сдохнуть побыстрей, а теперь ужинаю, будто в довоенном ресторане… — внезапно на ум пришла очкастая Чамберс, Сид вздрогнул, торопливо прогнал воспоминание прочь. — Говорят, все люди раньше питались в ресторанах… а для миллиардеров, вообще полагалась отдельная еда.
— Кто такие миллиардеры? — спросила Титька, наклонившись к банке со шкворчащим мясом и вдыхая запах пищи пополам с дымом.
— БОБ, кто такие «миллиардеры?»
Сенсоры БОБа ярко вспыхнули, словно от прилива патриотического чувства. Его голос зазвучал торжественно, как у ветерана на параде.
— О, сэр! Миллиардеры — это были титаны американской мечты! Гордые символы свободного предпринимательства, которые своими… э-э… железными когтями вырывали друг друга успех! — Робот с гордостью выпрямился на своих гусеницах. — Благодаря гениальной системе частного капитала, эти великие люди аккумулировали состояния, превышающие бюджет некоторых малых стран! Представьте, сэр: у одного человека могло быть столько долларов, что он мог бы купить себе личный остров, покрыть его взбитыми сливками, и каждый день есть только золотые хлопья!
Он сделал паузу, чтобы Сид мог проникнуться величием.
— Это был символ могущества Америки! Пока жалкие коммунисты, в своих серых бараках, мечтали о дополнительной паре калорий, наш миллиардер мог… — тут голос БОБа на секунду дрогнул, процессор перебирал логические цепочки, — …мог позволить себе десять тысяч одинаковых костюмов, сотню яхт, на которых он никогда не плавал, и даже… — БОБ понизил голос до конспирологического шепота, — ...заморозить свою голову в специальной банке, в надежде, что будущие поколения оценят его гениальность! Это ли не вершина цивилизации?.. В отличие от коммунистов, сэр, которые хотели всё отнять и поделить, миллиардеры свято хранили своё, никому не отдавая!
Титька засмеялась, поправляя прядь волос.
— Звучит как «неисправимые идиоты».
— Мисс, это была высшая форма патриотизма! — возразил БОБ, но уже не так уверенно. — Они копили доллары не для себя, а… для укрепления экономики! Да!.. Правда…, — он задумчиво потрещал динамиком, — анализ показывает, что 83% из них умерли от паники, когда обнаружили, что их цифры на счетах нельзя обменять на чистую воду и патроны во время Великого Исхода. Но дух, сэр! Дух предпринимательства жив! Жаль, что их состояния, сейчас имеют меньшую потребительскую ценность, чем хорошая кучка сухих дров...
— А я знал одного миллиардера, — сказал Сид, поймав Титькин удивленный взгляд, продолжил, — Его имя было, Джефферсон… но, у нас в поселке, все звали его Миллиардер. Он жил в железном фургоне, не далеко от главных ворот, и все время клянчил деньги у проезжавших торговцев… Джефферсон всегда говорил так: «если миллиард человек, даст мне по одной крышке, то у меня будет миллиард крышек» … я даже завидовал ему… то же пытался побираться у главного входа, но Джефферсон побил меня палкой.
— Конкуренция, сэр… — сухо прокомментировал робот.
— Погоди, БОБ… — Титька смотрела на Сида, с нескрываемым интересом. — Ну и как?.. Набрал он крышки?
— Не знаю, — Сид задумчиво покачал головой, — его нашли мертвым, возле этих самых ворот, в кулаке у него была только одна крышка… мы с парнями обшарили весь его фургон, но кроме мышиного помета ничего не нашли… Самюэль сказал тогда, что Джефферсон, все свои крышки пропил в кабаке у Мэгги… представляешь, пропить миллиард крышек?
— Может его ограбили? И потом убили.
— Доктор Эванс, сказал, что он сам умер.
— Дурак, этот ваш доктор…
— Это почему ещё? — у Сида от удивления лицо изменилось.
— Не может человек сам помереть. — Титька сказала это так уверенно, что даже БОБ не придумал, что возразить.
— Как это не может?
— А вот так… где ты видел, чтобы человек сам помер? Я вот ни разу не видела…
— А я сто раз видал…
— Ну и где?
Сид