Рыбачий

под ногами, считается нижней палубой яхты.
– Хорошо, дед! Просто задумался, – но мне в тот момент почему-то показалось, что я высказывался вслух.
– Тогда за дело!


На следующей неделе направился я к кабатчику Юсту за керосином. Пока он в подсобке отмерял и заливал в мою восьмилитровую флягу горючую жидкость и без умолку рассказывал все новости поселка, ничуть не затрудняя себя их датировкой и хоть малой толикой связанности, мне приходилось терпеливо все это выслушивать. Мне давно была известна эта его страсть. И дела у него в последнее время шли неплохо, если судить по количеству ящиков с пустыми бутылками в ярких наклейках.

Когда я вышел из дверей подсобки и пробрался наконец сквозь строй колючего кустарника с довольно увесистой канистрой в руке на знакомую дорожку с сухими зарослями будылястой растительности по сторонам, меня едва не сбил человек на велосипеде. Мое появление из кустов было настолько внезапным, что человеку в седле пришлось резко затормозить и вывернуть руль, чтобы избежать столкновения. Что же, как часто говорила моя бабушка, жизнь наша иногда разбавляется неожиданностями, чтобы мы не скучали. Может быть, сегодня мне повезло, и мне не надо будет чистить одежду от дорожной грязи, а неизвестному гонщику – ремонтировать свой велосипед, – человек хорошо управился с велосипедом, несмотря на то что неверно выбрал скорость. Звоночек велосипеда слабо звякнул, когда седок ловко вернул свой транспорт на дорогу и повернулся ко мне лицом. Почему-то мне показалось, что я где-то уже видел этого старика с седой бородой. Человек в светлых парусиновых штанах и в свитере грубой ручной вязки тоже разглядывал меня с интересом. Когда ему надоело это занятие, он сдвинул свою морскую фуражку в сторону макушки и улыбнулся. Мне наскучило стоять столбом, и я решил признаться в своей неосторожности при выходе на дорогу. Я говорил так убедительно, что человек выслушал меня с вниманием, не переставая разглядывать мое лицо. Потом я замолчал, вероятно, растерявшись от неожиданной встречи или не зная, чего бы еще добавить, а старик с шкиперской бородой перестал улыбаться, будто вспомнил что-то.

– Петер Сомс младший, – произнес я наконец с некоторым налетом гордости.
Старик потер пальцами свой лоб, отчего его фуражка съехала еще дальше на макушку, потом указал на меня пальцем, словно вспомнив что-то важное.
– Точно! Я тебя узнал, парень! Это ты тот смельчак, который вышел на воду под парусом и не пропустил ни одного ветра. На днях я наблюдал за твоим ходом и, надо сказать, получил удовольствие. Нечасто в наших водах можно увидеть такую красивую яхту в опытных руках. Остается только сожалеть, что не смог приложить свои усилия к такому внимательному ученику, – старик сделал небольшую паузу и продолжил, – капитан Артур Траугут…, следует признаться, старший. – И человек протянул мне руку с улыбкой, а я ответил.

Чем была эта моя встреча с капитаном? Если считать уроки Сомса школой, тогда Артур Траугут взялся за мое академическое образование. Аудиторией была небольшая зала в башенке под крышей флигеля старого дома невдалеке от фольварка. Три окна, открывающие красивый вид на весь залив. Навигационные приборы, о которых я мог только мечтать, но о них я уже многое знал, читая книгу Сомса и слушая его рассказы. Уроженец Двинска, Траугут нашел себя в море, получив образование, повидал немало чужих берегов, но, как он однажды выразился, не смог забыть родных, оставил после себя смену капитанов и добрую память людей за заботу и участие. Теперь, на склоне лет, нашел свободное место на берегу и вглядывается в далекий горизонт, наблюдая за уходящими парусами и дымящимися трубами пароходов, узнавая их по виду, поднимая из памяти знакомые имена и судьбы. Свой флигель давно оборудовал под мостик – короткая металлическая лестница поднимается в рубку, под самой крышей башни, где есть все для навигации, но не хватает только команды. Команда ему попалась, надо сказать, слишком молодая, чтобы перейти к обучению прямо так, как говорится, в штыки. Но и капитан оказался непростым человеком, не промах. Удивительное терпение, неожиданная порой находчивость при раскрытии достаточно сложных понятий, положений в морском деле. И внимание к нам, подросткам, с каким он прислушивался к нашим вопросам, заглядывая в глаза. Просто мне с Олафом было интересно наблюдать за капитаном, за простыми движениями его рук, словно у фокусника, когда он рассказывал о началах, истории мореходства, о том, как первые мореходы учились находить себя в огромном, неизведанном еще мире на воде. И наградой ему становились наши все более умные вопросы по существу, правильные ответы на каждом занятии и наша находчивость, с которой мы, по совести говоря, успешно «выплывали» в сложных заданиях. Однажды капитан дал мне в руки свой бинокль. Настоящий, морской, не такой как у Сомса. «Ну-ка посмотри, парень, кто там идет в Ригу, – беру непривычно тяжелую оптику и пытаюсь всмотреться в ту сторону, откуда, насколько мне было уже известно, подходят суда в створ, обозначенный маяками. Траугут заметил мое волнение, сказал: – Не тушуйся, парень. Посмотри внимательнее. Тут далековато будет, да погода неплохая. – «Не вижу! Полощет…» – «А ты не торопись, пережди пока не развернет». Значит, он хочет, чтобы я рассмотрел флаг. А его, как на грех, не видно совсем, и, если он и разворачивался, то не в ту сторону, что мне нужно. «Имей терпение, Петер. Представь, что от этого зависит не только твоя жизнь, но и выживание твоей команды. Обрати внимание на сигналы, если они есть, на силуэт судна. Ясно, что торгаш заходит на разгрузку – смотри, какая осадка». Я слушаю капитана вполуха, а сам не отрываясь наблюдаю картинку. И, о чудо! В какой-то момент полотнище флага развернулось, показывая мне желтый крест.

– Вижу! Шведский флаг, – от волнения я крикнул довольно громко, и мой ответ отразился улыбкой на лице капитана. Расстояние и вправду было немалым.
– Шведский? Уверен?!
– Светлый, желтый на темном фоне… и на корме такой же. И на… краспице… на ней – наш флаг, капитан!
– Все верно, юнга! Правила хорошего тона обязывают поднимать флаг страны принимающей на краспице салинга мачты.


Олаф, по своему обыкновению, решил поправить свои и без того немалые знания английского, начавши разговор о морских сигналах с капитаном. Я немного послушал этот специфический диалог, и, слегка позавидовав произношению друга, прикинул, что у меня будет еще возможность исправить свой английский. Мне вдруг вспомнился тот случай на яхте, возле пирса. Меня не покидала мысль, что я там думал слишком громко что ли, и потому мне пришлось поймать несколько странных взглядов Сомса. «Как нелепо тогда получилось, – подумал я, – нельзя так о родных. Но, однако же, тогда это думал не я, а кто-то другой, как мне казалось, а мне досталось всего лишь оттолкнуться веслом от земли, чтобы… чтобы что? – это ведь был мой выбор. А дед, возможно, подумал что-то, а спросить не решился ни в тот же вечер, ни вообще. Страшно даже думать о таких вещах, и неважно, кто там говорил, а кто только с веслом стоял». Так или примерно так тогда я подумал. А откуда мне было понять то, что возникло в моей голове внезапно, как последний рывок крупного лосося из рук рыбака. Откуда, например, знает о человеке цыганка, что за деньги гадает у доверчивых людей, и порой это сбывается? Отправился я как-то в Саулкрасты с пакетом к своему школьному учителю. Бабуля выполнила свое обещание, приготовила подарок – красивый, теплый свитер из хорошей шерсти, – было ей известно, насколько холодными зимой бывают вечера в старой школе, в тесной комнате, что полагалась педагогу и которую трудно было протопить. Старому Лаймону надо было срочно закончить какие-то свои дела и заехать в лавку за табаком – там он был дешевле, чем наш поселковый. Ну и на обратном пути я договорился, что заглянем в школу. Так и вышло. Я вручил подарок учителю, неловко обнял его, он тут же попытался завернуть меня к столу, на котором стоял готовый самовар и пирожки, что выпекала жена почтальона. Мне пришлось вежливо отказаться. Когда я вышел на улицу, возле коляски Лаймона стояла цыганка. Знакомая цыганка, мать одной из трех многодетных семей ромов, что нашли пристанище и разную работу в поселке. Подойдя к коляске, я по разговору понял, что цыганка пыталась уговорить Лаймона погадать ему. Разговор уже подходил к повышенному тону, но я, улыбнувшись, поздоровался с женщиной и поинтересовался здоровьем ее сына.

– Счастья тебе и твоим родителям, Петр! Поправился Джанико! Помогло зелье Станиславы… По глазам вижу, что у тебя все хорошо, дорогой. – Я прикоснулся к ее руке, сказал, что меня ждут и улыбнулся. Повернувшись в сторону Лаймона, забрался в коляску.
– Э-э-э, Лаймон, не захотел погадать на счастье, тогда потеряешь подкову, – лицо Джаны больше не улыбалось, а Лаймон, тихо проговорив что-то себе в усы, резко тронул свою старую лошадку. Самое интересное произошло, когда мы уже добрались до Рыбачьего. Лаймон вдруг заметил, что лошадь стала прихрамывать на переднюю правую. Ездовой, заметив, что лошадь осталась без подковы, не захотел грешить тяжкими словами, но, помотав головой, завернул коляску к кузнецу.


7 августа 1931 года
Человек увлеченный никогда не станет говорить, что сегодня его время тянется как-то медленнее, чем вчера. Мы вдвоем уже с вечера знали, что будем делать следующим днем. Едва позавтракав, выслушав назидания старших, отправлялись на капитанский мостик. Не потому, что там был радиоприемник, редкая по тем временам штука, и телефон – такое устройство тогда стояло только на почте и в участке. В той рубке мы из мальчишек мечтающих с видимым успехом становились… Кем? Да и не задумывались мы тогда об этом. Зачем? Зачем, если мы просто жили с интересом, как и многие другие, неизвестные нам. Сегодня утром, например, мы пришли в этот дом в дюнах, и старый капитан, стоя у окна с дымящейся трубкой в руке, спросит нас, всматриваясь в наши глаза: «И о чем мы сегодня будем говорить, друзья?» А у нас в головах столько интересных мыслей, еще до конца не оформленных в короткие вопросы, что кто-то первый из нас обязательно, подняв руку, встанет и… и брякнет неожиданно: «Расскажите что-нибудь интересное». И капитан, задумавшись немного, словно выбирая из памяти самое важное, начнет тихо свою очередную историю. Он рассказывает, а мы слушаем, затаив дыхание, и вот уже возникают какие-то картины перед глазами, и летят соленые морские брызги в лицо, и нам надо куда-то торопиться… Зачем? Тогда, наверное, не знал. А теперь я могу точно сказать, что нам страстно, до колик в животе, надо было добраться до того неизвестного берега… «Я слышал, Петер, в поселке не раз толковали о твоем мастерстве предсказывать погоду. Вот подойди, пожалуйста, к окну, посмотри. Что нас ожидает в недалеком будущем?» И после путешествия в жаркий Танжер странно будет услышать о проливном дожде с грозой, которые бывают у нас довольно часто, намного чаще, чем снег в Гибралтаре. И старый капитан, забыв о своей трубке, с тихим удивлением, высоко подняв брови, посмотрит на меня, потом в окно, изучив весь видимый горизонт, не найдя ничего