Рыбачий

молчаливым. Отец сидел за столом, пил чай и что-то тихо рассказывал, а дед, позвякивая ложечкой в стакане, внимательно слушал. «… ты прав, Ромик. Скоро будет еще хуже…» – Сомс оборвал фразу, как только я перешагнул через порог. Мне стало неловко, рука потянулась к дверной скобе, но меня остановил отец.

Мне было немного тревожно после того, что рассказал отец. Но то, что он доверился мне, означало только одно – меня приняли в свой клуб. События в поселке происходили у меня на глазах, а то, что я не мог увидеть, рассказывали мои друзья. Но тогда отец говорил о другом. То, что к барону Нагелю приезжала полиция, потом чужой человек, пришедший пешком с большака, обошел весь поселок не скрывая интерес. Старый Нагель переживал не лучший период жизни. После кончины Розалинды присматривать за большим домом не было уже сил. И в доме появилась экономка – молодая женщина среднего роста с рыжими волосами. Печальные ее глаза не мог развеселить даже старый Юрген – выслушав очередную не очень грубую шутку, она долго смотрела на старика, словно решая в уме сложную задачу на умножение. Ее имя Герда в поселке тут же переделали в более подходящее, когда услышали ее голос – Гарда. Прислугой в имение взяли Альбину, тихую, пожилую женщину, неразговорчивую и одинокую и отвели угол в доме на втором этаже. Власти оставили Нагелю его лесопилку, поселковую землю со всеми живущими на ней и несколько соседних участков. Гарда справлялась с домом неплохо, но скоро стала управлять через старого Фрица лесопилкой, единственным, по ее мнению, прибыльным делом. Нагель смотрел на это сквозь пальцы – порядок следит, доход приносит, ну и бог с ней. Все началось с того летнего вечера, когда один неплохо набравшийся рыбак в кабаке Юста стал поносить власть. Сидевшие за соседним столом айзсарги тут же вывели его на воздух, намяли бока, а потом на всякий случай отвезли в участок. Дело кому-то показалось непростым, его переслали по инстанции, и вскоре к Нагелю приехал человек. Чем там закончился разговор, никому неизвестно, только вскоре в поселок стали заходить чужаки.


Незадолго до рождественских праздников отец вернулся из мастерских раньше обычного. То, что механическая мастерская в Солнечном скоро разорится, поговаривали уже давно. Кризис добрался и до нас. Но почему-то все думали о другом. Отец сказал, что теперь надо идти работать на лесопилку, но там платят меньше, поэтому найти приработок можно только в море. И тогда, если ему повезет с его давней мечтой заняться мережей, и рыба будет приходить хотя бы через раз – а рыба будет, как уже показала практика, более ценная, чем салака, – то лосось сможет выручить. Ловля вентерем довольно хлопотная и рискованная, поэтому этим мало кто хотел заниматься. Но выбор невелик. Бабушка собрала обед, и все сели за старый стол, собранный еще моим прадедом. Решение отца было принято без обсуждения, как дело давно и хорошо продуманное. Дед, похоже, хотел что-то сказать, но молчал. Дождавшись, когда бабушка уберет посуду, пригласил ее присесть за стол.

– Хочу рассказать вам, что узнал я в Риге. Потому что, надо. Потому что, человек это был, не иголка. А как потом будет, кому вы сможете довериться, это уж потом будет. Нашел я дом его родителей, Айвара, как он мне толковал. Дом есть. А родители, как соседка рассказала, съехали. Еще в тринадцатом, до войны. Уехали они. К родне, в Вологду. Там и дело у них, у родни-то. Адреса не знала соседка, это верно. А с Айваром… Айвара я нашел в той редакции. Что в листке указано было. Редакция есть и фамилия тоже есть, но адреса мне давать не хотели. Не положено... и все тут. Я и так, и эдак, ан – нет и все… гроб! Долго я того секретаря пытал, он уже хотел меня силком выгнать. Только руки… коротки. И ничего мне в голову тогда не приходило, куда идти и с кем говорить. Потом вспомнил – адрес последнего романтика! Там же я эту карточку видел с девушкой. С Ледой. Пришел. Смотрю… что за притча! Дорожка во дворе расчищена, крыльцо. Войти, а как там чужие уже живут? Ждать – мороз, не лето. Думаю, войду и сяду у двери, дождусь. Зашел. В доме топлено – плита на кухне теплая. Присел на стул. Дождался…, – видно, у Сомса от волнения пересохло в горле. Он допил остывший уже чай из стакана, и продолжил. – Шаги на крыльце, дверь тихо скрипнула, в коридоре: «Кто здесь?» – голос женский, – «Это я», – отвечаю. Два торопливых шага, и в дверях показалась… Леда! Я узнал ее сразу. Такие глаза даются на всю жизнь! Красивые, – дед накрыл широкой ладонью сложенные руки сидящей рядом бабушки, – у тебя, Стася, глаза красивее будут, не переживайся. Она замерла на пороге, глаза на меня, а сама, словно увидела – не он! – не тот, кого давно хотела видеть. Смотрю на нее, слов не нахожу для утешения. Да какое там! Может, не раз уже за такое время сознание обрывалось памятью. Я молчу, и она напротив стоит и молчит. Сцена…
– Вы кто? – голос ровный, уже собранный.
– Гунар, – говорю, – я знал Айвара.
– А-а… это вы… там, в госпитале?
– Да. Я нашел его там… – Ну не мог я ей всего рассказать, что случилось тогда непонятно как. Если спросит зачем пришел, найду что сказать. Женщина сильная, лицо изменилось, глаза немного притихли, она стала просто Ледой.
– Вы проходите. Сейчас чай будем пить.
Прошел. Смотрю. На окне – та самая алая роза, – засохшая, в пустом стекле. На письменном столе – пишущая машинка с заправленным листом и незаконченным текстом и стопка бумаги слева. Глаза уловили напечатанные строчки, собранные в строфы. Все осталось, как в тот день. Только, по-женски, занавеска белая на окне. Внезапно промелькнула мысль, что здесь не хватает только сложенного разворота той самой газеты. Ах… а вдруг это она…

– Мы тогда долго говорили. Это как раз тот случай, как в романе, когда герои не могут долго наговориться, а говорить-то, собственно, уже не о чем, остались только чувства, – она говорила тихо, и надо было напрягать слух, чтобы разобрать голос исповеди. Гудел огонь в печке, тонко пела напавшая на мир вьюга за окном. – Он был… славный. Раньше я даже в мыслях не могла произнести этот странный глагол. Страшно… было. Разные мы. Он меня любил, а я… наверно, ожидала чего-то простого, но особенного. Это как в зале ожидания, когда все знают, что поезд опаздывает, а он, вдруг, возьми и приди вовремя. Это у меня от отца. Он всегда казался выше всех в нашей семье, хоть и был ростом чуть меньше мамы. Выше во всем. Когда человек ухаживает, он…, как бы вам это сказать, становится немного богом. Женщина будет всегда смотреть на него с детским удивлением. А я каждый раз удивлялась, когда он выбирал маршрут для наших городских прогулок подальше от дорогих кафе, и приносил горячие пирожки, купленные с рук уличного торговца. Даже номер снимал в гостинице на отшибе. Как-то пригласил в ресторан, нам там было хорошо, хотя вокруг так много чужих лиц. Я обратила внимание, что на руке у него нет золотых часов. Простые, новые, он всегда приходил на встречи с ними. Ничего ему не сказала, но он все ж таки заметил это, и странно как-то смутился, как младший гимназист, пойманный на краже эклера в кафе-кондитерской у Цимбура на Мариинской. Сказал, что отдал часы часовщику на чистку. Он и дом этот приобрел только потому, чтобы доказать мне. И тут же признался, что дом все равно был выморочным, но чудо какое, хороший кров для нас. А в тот вечер он сказал, что через день он придет по воде к дому, прямо к мосткам, на красивой яхте. Наверное, у меня было дурное настроение, оттого что накануне поздним вечером сосед устроил оргию с танцами. Отцу даже пришлось вызывать полицию, потасовка разбудила весь дом, а я… Я тогда ответила ему что-то резкое, наверное, не помню, он не обиделся, но повторил свое обещание, но я ушла… И теперь горько сожалею. Он был, но меня рядом уже не было. Как кто-то однажды уже написал – «Не гляди на ее запястья и с плечей ее льющийся шелк. Я искал в этой женщине счастья, а нечаянно гибель нашел…» Все как в тот наш последний вечер. Но мне хотелось, чтобы он был. И я вспомнила свой опыт из прошлого. Теперь мои стихи печатают под его именем. Он теперь все время со мной. – Леда замолчала. Дрова в печке прогорели и только звук падающих в металлическую мойку капель воды из неплотно прикрытого крана нарушали упавшую тишину. Что я мог сказать этой молодой женщине? И утешить нечем. Разве вправе я мог ей сказать, что видел эту алую розу в той вазе еще живой и подающей надежду? Я тихо простился и покинул дом.


2 мая 1931 года
Как томительно ожидание прихода тепла после долгого холода на берегу родного, но не очень ласкового моря. Морозы ушли восвояси, забрав с собой все свое ледяное имущество, но на смену им весна, очнувшись и потягиваясь под хвойной периной, затеяла вдруг свою пляску с ветрами и брызгами холодных дождей. Весенние бури ослабели, наломав немало дров по лесам, и притихли, словно нашкодившая кошка в своем углу, им на сцену вышло солнце, запустив будильник, и теперь уже нельзя было остановить извечный ход жизни – все, что заснуло поздней осенью, что не погибло от холода зимними ночами, просыпалось, едва и робко вдыхая теплый, пахнущий землей, воздух.

За зиму мы втроем, Сомс, Олаф и я, собрали тележку для спуска яхты на воду. Как только позволила погода, солнечным днем тринадцатого мая, яхта попала в родную, но холодную еще купель.
Как сейчас помню, погода дивная, воздух, как родниковая вода – пить можно, – не захлебнешься. Не очень сильный ровный ветер. Небольшая облачность. Мы стоим втроем у воды, немного в стороне расположились рыбаки на белых бревнах, оставленных последней бурей, а бабы – те еще чуть дальше, наблюдают за дивом. Никогда еще у нашего берега не стояла такая яхта. Игрушка! Наши то лодки, все больше похожи на трудяг морских – большие, широкие, прочные, просмоленные, – если ветер крепкий и сеть тяжелая, все нипочем, как ковчег первозданный. Мы даже имя на борту не стали менять. Сомс сказал: «Не надо…»
– Ну что, Петер…, ты готов? – дед смотрит мне в глаза.
– Я думал, мы с Олафом…
– Сейчас я выйду с тобой, – прозвучало, словно приказ.
– Ты иди, Пит! Ты командор, – Олаф, конечно, сказал так только из уважения к старику.
– Сговорились уже, – проворчал Сомс. Мы заняли места. Я осмотрелся. Конечно, это не рыбацкая лайба, но все под рукой.
– Ты знаешь, что надо делать, Петер?
– Да, Сомс.
– Тогда действуй!

Я отвязал швартовый конец, и тут… Такого со мной еще никогда не было. Словно я увидел… будущее. Все вокруг словно отошло на дальний план, к горизонту, остались только лица и… память. Для чего все это? Зачем мы суетимся? Вот уйдет бабушка… потом, через три года – дед покинет наш мир. За ним настанет черед отца, который пропадет, погибнет где-то. Потом придет и моя пора проститься со всеми, кто мне был дорог, кому я не надоел за всю мою долгую, почему-то я тогда надеялся именно на долгую, жизнь. И ради чего? Может, только того ради, что в свое время придет, я надеюсь, какой-нибудь парень на этот замечательный берег, и стоя в лодке, оттолкнется от мостков веслом не задавая вопросов. И тут я услышал знакомый голос…

– Эй! Парень! Ты хорошо себя чувствуешь? – Сомс встряхнул меня за плечо, и… все пропало. Я стоял на палубе маленькой яхты с веслом в руках. Этот чистый паел, настил