Рыбачий

горел фонарь – неужели кто-то на вахте не спит. Мне показалось, что из трубы идет дым. Присмотревшись, я понял, что кок тоже не спит, а готовит завтрак. Я подошел к правому борту и посмотрел вниз, пытаясь найти источник странного стука. То, что я там увидел, меня почему-то не удивило. Может быть, я был готов к этому? Не знаю. Надо бы сказать Райво, вахтенному. Поднялся и посмотрел в окно рубки. Матрос сидел за столом, он уважительно сложил и убрал в сторону карту этой части Балтики, лежавшую здесь еще вчера вечером, и что-то писал в толстой тетради в кожаной обложке. Он писал так увлеченно, что не услышал меня, как я подошел и наблюдал за ним через толстое стекло рубки, а наклонив немного голову набок, выводил строку за строкой, слегка приоткрыв рот.

– Не будем ему мешать, юнга! – теперь я не услышал шагов капитана. Он тоже посмотрел на своего матроса и тихо сказал: «Он пишет письмо матери. Она живет в Ревеле, рядом с портом. В одиночестве».
       Мы тихо спустились и подошли к борту.
       – Похоже, ветер стихает. Или нет? – Иен терпеливо ожидал мое мнение по этому поводу.
       – Вы правы, капитан. Думаю, сегодня будет хороший день.
       – И по каким признакам это определяется?
       – Вчера вечером резко похолодало, и ветер поменялся, – я почувствовал, что сам начинаю уплывать в направлении этого самого ветра в неизвестном направлении.
       –  Утром на горизонте не тучи, а ровная полоса. Восходящее солнце, – тут мне пришлось все же посмотреть на горизонт, и я продолжил, – красное, чистое, без дымки.
       – Ты мне определенно нравишься, юнга Траугут. Если тебе действительно нравится это ремесло, скоро тебе не надо будет заниматься сочинениями. Я верю в тебя, мой мальчик.
       Я не знал, что ответить, посмотрел Иену в глаза, а за его плечом увидел что-то необычное в полосе прибоя. Что-то там между камней лежало, накатывались волны, укрывая какие-то светлые мешки, и снова показывалось. И тут я вдруг понял, что это вовсе не мешки.
       – Капитан! По правому борту, на берегу! Смотрите! – у меня внутри все сжалось в предчувствии нового испытания.
       Капитан обернулся, внимательно осмотрел берег: «Они все же вернулись. Моя команда…»

– Запомните, друзья, наш капитан – мудрый человек! Как бы мы сейчас выглядели, не запрети нам капитан вкусно отзавтракать? Как бы смотрел нам в глаза после этого наш капитан? – одноглазый Метс вещал нам это как раз тогда, когда мы покидали судно. Правда, для этого нам пришлось повозиться с талями шлюпбалок, которые заклинило во время неудавшегося спуска шлюпки левого борта, и она, эта лодка, так и осталась в перекошенном виде. Сделав необходимые распоряжения, капитан приказал грузиться в шлюпку и отчаливать, оставив на судне Метса до возвращения команды.

То, что я увидел ранним предрассветным часом на берегу, оказались вовсе не мешками. Кочегары и пять матросов, совершив побег с судна, оставив там на борту своих товарищей, прибавили еще одно, более тяжкое преступление – убийство людей, пытавшихся удержать их от безрассудного поступка. Оставшиеся один на один с беспощадной стихией, они проиграли свои жизни. Что они думали в последние минуты, видели ли уходящий борт, это я решил пока не анализировать. Вчетвером мы сели за весла и благополучно пристали к берегу, найдя подходящий проход между острыми камнями. С собой мы привезли еще два больших свертка из парусины. Мы не смогли найти подходящего места для последнего пристанища – кругом были камни и гранитные скалы. Через какое-то время мы нашли один подходящий грот между скал. Нам всем пришлось изрядно потрудиться, чтобы очистить его от нанесенного вовнутрь штормами разного деревянного хлама. Или, как предположил Иен, это был запас дров для костров, которые устраивали на берегу раньше, когда не было еще маяка – дрова, как и грот, были сухими. Мы сложили их тут же рядом, под нависающим скальным козырьком, а грот нам нужен был для другой цели. Все работали молча. Волны нам мешали доставать и переносить бренные останки моряков, но оставить их здесь мы не могли. По словам капитана, скорее всего они не справились с перегруженной лодкой, она перевернулась, а сильные волны довершили дело. И эта лодка с запасом ракет в кормовом ящике, получившая повреждение, но оставшаяся на плаву, почему-то решила вернуться назад, разбудив меня рано утром.
Мне пришлось развести костер в десяти шагах от грота. Команда изрядно промокла, вытаскивая из довольно глубокой воды тела погибших.

Когда дело было завершено, мы собрали подходящие камни и стали закладывать вход, но капитан сделал знак рукой. Он достал из своего подсумка какой-то туго перевязанный бечевкой пакет, забрался в грот, осмотрел свою команду и, найдя сверток старпома, подсунул пакет под его голову. Одна странность была в том, что последней находкой была пара наших весел. Вторую пару забрало море. Механик, никогда не сходивший на незнакомый берег без ножа, похожего на тесак, и топора, похожего на орудие труда палача в миниатюре, соорудил и поставил крест, а мы сложили у его основания каменную пирамиду.

– Это ты хорошо придумал с этим костром, – механик порядком замерз, – самое время согреться.
– Райво! Раскрой же мешок, – судя по голосу, капитана утомило это печальное занятие, или мысли его были заняты чем-то другим. Пока матрос раздавал всем кружки, достал из своего мешка и откупорил флягу. Молча плеснул в каждую кружку толику крепкого вина, моей кружке досталось меньше всего. Глядя строго на сразу изменившиеся лица своих людей, глубоко вздохнул. Механик Аугуст стянул с головы берет, матрос Райво выпрямил спину, капитан Иен, сняв фуражку, опустил на мгновение глаза, уверенным голосом произнес: «Помянем наших товарищей!» Меня капитан предупредил, как надо это принять внутрь; не успев вдохнуть глоток воздуха, я увидел, что Иен налил уже в мою кружку спасительную воду из другой фляжки.
Забравшись по вырубленным ступеням на плоскую гранитную скалу, мы встретились с солнцем, которое поднялось уже довольно высоко и осветило весь остров от края и до края. Разноцветный мох лежал ярким ковром, перемежаясь с плоскими лишайниками, закипавшими сухим неброским цветом на гранитных валунах, отвоевывая место на этой дикой земле у жестких пучков сухой на вид травы, пробившихся из трещиноватой поверхности острова, но останавливаясь в бессилии на границе пышных вересковых зарослей, прижившихся на тощеватой земле в невидимых кавернах. Мы остановились, очарованные этой картиной под синим небом с нарисованными пенными облаками, будто и не было за спиной того грота под берегом, но теперь перед нами лежал другой путь, и его тоже надо было пройти…

Траугут прервал свой рассказ, словно потеряв нить. Энергично взлохматил свои седые волосы обеими руками, будто желая расстаться с не очень веселыми воспоминаниями. Не обращая на нас внимания, поднялся из-за стола, отправился на кухню, но сразу же вернулся уже с горячим самоваром в руках. Интересно, когда он успел его разогреть? «Сейчас будем чаевничать, друзья!» Заметив мое удивленное лицо, Артур, нисколько не смутившись, улыбнулся: «Жизнь холостяка научит некоторым тонкостям, позволяющим экономить время в небольшом пространстве», – он сказал это так убедительно, что я невольно согласился с ним кивком головы, не заметив, впрочем, как удивительно точно капитан смог соединить пространство и время.

– А дальше? Что было дальше? Их спасли? – у Олафа, похоже, сегодня был день вопросов и ответов.
– Кого… «их»?
– Ну… то есть, вас!
Артур был занят самоваром, и ответил не сразу. Он жестом показал на буфет возле стены, мне удалось найти там печенье, которое моя бабушка нежно называла «пипаркуки». Олафу пришлось сервировать стол к чаю красивыми белыми чашками с цветочками по бокам. Артур снова вышел на кухню и принес банку домашнего малинового варенья.
– По всей видимости, нас… все-таки спасли, – сказал капитан, вызвав у нас улыбку. – У них там на острове была странная жизнь. Рыбаки не могли выдумать ничего, кроме коммуны. А председателем своей коммуны выбрали комиссара. Вот так! Мужика молодого, смышленого, рыбака, короче. Пока мы шли к поселку, удивляясь красотам дикой природы, Иен коротенько рассказал и о дивном озере, и о крепости, и о маяке. Озеро и впрямь было необычное – вырубленное в скале, где в древности ломали камень для крепости, да и для поселка тоже. Потом, когда поселок обустроили, оказалось, что осталось еще немало камня. Вот и сложили маяк на северной оконечности острова – полезную вещь, между прочим, на морском берегу. Потом, углубившись еще глубже в скалу, что-то там в ней нарушили или жилу водяную повредили – и вся каменоломня довольно быстро заполнилась водой, кристально чистой водой, между прочим! Ну вот! Как-то горевали они, коммунисты, горевали, а тут мы к ним пришли со своей бедой. – Последняя фраза заставила улыбнуться Олафа, да и меня тоже, но прибавила теплого, домашнего настроения.
– В то время, понятно, не было ни телефона, ни телеграфа. С берегом общались только на катерах, если к спеху, или завозили на остров необходимое с оказией на своих суденышках. Вот комиссар и обещал отправить весточку, когда море успокоится. Иен Глазен оставил в правлении второй список оставленных в гроте. Попросил не беспокоить. И о цене спросил. На острове рыбаки по закону жили, правильно. Комиссар сказал, что все расходы поселок берет на себя, а беспокоить могилы никому не позволено – закон такой там! Мало того, в обратную дорогу нагрузили наши мешки свежим хлебом и мясом. Как-то они на острове, на южной стороне умудрялись выращивать своих коровенок и овец. Так что, расставались мы с теплом, от ночлега отказались – не бездомные, поди ж. А домой вернулись через две недели. Так сложилось, что на другом берегу пролива в Истаде оказался подходящее судно. Буксир. Похоже, рыбаки были в курсе обстановки. Вот такая история приключилась ровно шестьдесят лет назад. В этот день…
*******



Глава 3

Долгий гудок в тумане
(продолжение)

10 апреля 1936 года

       Лежит на Фудзи густой туман,
       И под ногой, и в воздухе – обман.
       Лишь в камышах густых – имбирь,
       Коростель в кустах,
       Да флейты голос, словно сон,
       Поет, не в силах нас покинуть.
             (кит. Хэ Чжичжан 659-744 г., поэт эпохи Тан, из Дневника «Дорога на Фудзи»)

Маловыразительные африканские берега под ярко-голубым небом и живописными библейскими облаками на расстоянии кажутся необитаемыми. Только присмотревшись внимательнее, сквозь какую-то желтоватую полупрозрачную пелену можно что-то заметить, если у наблюдателя достаточно терпения. Пелена эта висит размытой полосой аккурат между кромкой неба и такого же цвета далеким краем океана, заслоняя собой и без того весьма безрадостную и пустынную картину, будто там что-то происходит, будто даже догорает что-то под солнцем, или мастер просто устал, решив не раскрывать до времени все секреты границ континента. Вдруг проглянет там резкими очертаниями невысокая скала или приглаженный холм, или вырвется наружу невзначай что-то темное, развернется поверху белым скошенным крылом парус, пойдет по чьей-то воле по невидимым волнам, не