Рыбачий

отрываясь далеко от земли. Но к закату дня все меняется. Приближение ночи укроет до поры сначала краски, потом впечатления, оставив лишь странные звуки, ароматы, налетающие тонкими струями непонятно откуда, будто бы океан этот дышит и живет своей жизнью, да молодые звезды начнут медленно разгораться на востоке. Океан почернеет, и не в силах более ему отразить звездное небо, и только вдали, по краю невидимого уже берега загораются там и сям светляки фонарей и костров, словно граница воды и суши. Появляется яркий умирающий месяц, но и он, словно статист, пройдет по своей дуге, едва отражаясь в черном зеркале океана тонкими брызгами света и растворится в предутренней поре.

«…ветер усиливался. Я понимал, что с полным гротом мне будет несладко, и вовремя зарифил парус, оставив только стаксель. Но порывистый ветер не унимался, и мне пришлось рифить и стаксель, уменьшив его до размера шейного платка. Вязать при качке риф-сезни, это, скажу вам, занятие непростое, – после ужина свободные от вахты матросы сидели в кубрике, занимаясь своими делами: кто курил, кто читал, кому-то понадобилось отремонтировать свою одежду, а я принялся зачем-то рассказывать о первом своем выходе на яхте «Leda», названной так незнакомым мне литератором, и, похоже, очень хорошим человеком, – но я уже видел берег, костры на нем, людей. Через короткое время мне удалось наконец добраться до суши, я быстро покинул борт яхты, и по мелкой воде стал подтягивать лодку. Волны на излете все еще подталкивали ее, словно помогая мне. Я вгляделся в лица людей, стоявших здесь, видимо, уже достаточно долго в ожидании меня, и подумал – побьют, обязательно побьют, и будут правы: выйти в море одному, никого не предупредив, несмотря на дурные погодные явления, – но тут несколько человек в сапогах бросились мне на помощь, вынесли яхту на руках подальше на песчаный берег. Их молчание было для меня страшнее всяческого укора. Не так я представлял себе тот памятный вояж воскресным утром, пока все в поселке ушли на службу, чтобы выслушать проповедь нашего ксендза. Словно увидев, почувствовав мои мысли, ко мне подошел Сомс, похлопал по плечу рукой, и, отворачиваясь от налетевшего порыва ветра, что-то сказал, я не разобрал его слов, но, кивнув головой, подошел к лодке, осмотрел ее – она и на берегу выглядела красиво».

– И как, говоришь, зовут того парня? – из дальнего угла помещения доносится громкий, немного хрипловатый голос человека, пожалуй, по возрасту самого старшего в команде. Стром. Его иногда называют Штормом, потому что во время авралов никто не может его перекричать. Забавный человек. С авторитетом.
– Круминьш. Айвар Круминьш.
Из угла сначала доносится короткий кашель, потом к столу подсаживается сам Стром.
– Этому парню можно верить! – Человек закашлялся сильнее, подошел к бачку с водой и без спеха с видимым аппетитом выпил полкружки. Вернувшись к столу, стал набивать трубку. – Я читал его рассказы. Красиво пишет. Не врет! – Мне как-то сразу не удалось решить для себя, кому же верить – Айвару или мне.
– А когда ты успеваешь читать книжки? – спрашивает кто-то с удивлением.
– Книжки, конечно, мне некогда читать. Не то что некоторым. Кроме книжек еще газеты имеются. Вот приходим в порт, шкип посылает меня за ними в город. Беру все подряд. Ему, конечно, читать некогда. Все остается команде. А я нахожу более достойное занятие с газетами – я их читаю! – Набив трубку, моряк принялся ее раскуривать, скосив глаза на трепетный огонек спички. Он делал это с таким удовольствием, будто это не носогрейка какая, а некий светильник в древней кумирне, и в котором положено возжигать допотопный фимиам с чистыми помыслами. Укрывшись за ароматными облаками дыма, Стром продолжил свое заявление. – У этого… п-п.., как его… Крумин… у этого Айвара совесть дьявольски чиста, поэтому и пишет правду. И про море, и про… п-п-п… женщин!..

Тот факт, что Артур Траугут занимается с нами морским делом, известен был в поселке всем давно и сразу, как только началась эта школа. Рыбаки поддерживали нас и даже, судя по разговорам, немного переживали за наше будущее. Если Траугут берет в свои руки дело, оно обязательно закончится успехом. А дело было только в первом нашем шаге. Капитан не мог дать нам документы, только лишь определенный объем знаний и основные навыки. Но у него были еще связи среди его же выучеников, ставших капитанами, штурманами.
За день перед отъездом капитан Траугут пригласил нас к себе домой. Он встречал нас при полном параде на пороге дома, в форме, чисто выбритый и пахнущий каким-то неизвестным одеколоном. Мы с Олафом стояли перед ним в чисто прибранной гостиной и выслушивали последнее наставление. Оно было коротким, как приказ и емким, судя по тому строгому взгляду, которым дарят офицеры своих подчиненных. Мы когда-то были, а теперь… теперь мы могли стать, доказав себя в новой, неизвестной еще жизни. Потом он вручил мне конверт с письмом, который надо было вручить лично в руки капитану, встретившись по адресу и в точно назначенное время. Траугут рассказал нам, что договорился обо всем какое-то время назад. Нас ждала Рига…
*******


…Нас немного потрепал шторм в Бискайском заливе. Выйдя из него, мы вскоре ощутили в полной мере улыбку Гибралтарского залива. Правда, старики иногда называли его лагуной. Красиво… Есть у него что-то от удушливой погоды лагуны. Сегодня у меня первая вахта. Я на месте рулевого. В рубке еще, кроме меня, к моему ужасу или же к чести, сам капитан и боцман, которого он зачем-то вызвал сюда без видимой, впрочем, причины, и стоявший теперь немного в стороне. Слева стоял первый помощник, делая вид, что изучает карту.
– Два градуса правее! – не отрывая взгляда от бинокля, командует капитан.
– Есть, капитан!
Наше торговое судно «Olympia» идет под шведским флагом со смешанной командой. Норвежские и шведские моряки со сложными судьбами и не менее сложными акцентами. Мой английский, обретенный на уроках старого Теодора Озолса, звучал здесь как-то странно для ушей громкоголосых викингов. Парни они довольно веселые, но заносчивость не позволяет им принять чужака в свою компанию. Несмотря ни на какие рекомендации.
Торговые суда по старой традиции называют «купцами». Похоже, это название прилепилось еще с той поры, когда купцы ходили по морям под парусами – тогда это было вполне очевидным, заслуженным. А сейчас наше стальное от клотика до киля судно около сотни метров в длину и немного больше пятнадцати шагов шириной, идущее на тяге многочисленных лошадиных сил, кормящихся древним как мир мазутом, как-то не монтировалось с гордым названием – купец! Традиции в морском деле бывают так же сильны, как иной шторм, ломающий мачты словно спички.

       – Боцман Айпуго, возьмите управление. Матрос Сомс, – капитан, бросив свое наблюдение океана, повернулся в мою сторону, – проверьте положение маяка по левому борту. – Спокойный голос капитана Ореста Петерса будто бы подсказывал мне линию дальнейшего поведения. Задание было не самое сложное. Берег слева, видимость сегодня хорошая, я подошел к большому столу, планшету, на карте заметил отметку с маяком, в нужном месте – на берегу, на небольшом возвышении стояла полосатая, красно-белая башня. За ней, правее и немного дальше, что-то происходило – можно было различить сильное задымление и высокие всполохи пламени, – я подумал, что это событие будет неинтересным капитану, в отличии от другого, более интересного в плавании: «Маяк на траверзе, капитан. Встречным курсом, примерно в полберега идет… идет англичанин. Сигналит нам».

       Что-то пошло не так, и я это сразу заметил по удивленному выражению лица первого помощника, стоявшего рядом, и приоткрывшегося рта у боцмана.
       – То, что не упомянул лирику картины берега, это надо заметить. А вот по поводу неизвестной меры длины извольте доложить. И помощник ответит… гм… англичанину.
       И мне пришлось ответить. Причем так, чтобы ни у кого из присутствующих не осталось и тени сомнения в правдивости моих слов.
       – В книге Фернандо Колумба «The Life of Admiral Don Christopher Columbus», изданной в 1816 году в России, в Санкт-Петербурге, сам адмирал Колумб применил этот термин, означающий половину дистанции между судном под наблюдением и ближним берегом, капитан, – внимательно меня выслушав, помощник капитана закашлялся и вышел из рубки, а у боцмана… у боцмана, стоявшего за штурвалом, лицо стало расплываться в улыбке, потом, видимо, вспомнив свое положение вахтенного, лицо сменилось на строгое. А капитан зачем-то поправил узел своего галстука…


       Жест этот… Его значение было мне знакомо еще со времени знакомства с Орестом Петерсом в морском управлении в Риге. Вдвоем с Олафом мы стояли перед человеком лет сорока, выше среднего роста в морской форме в одном из кабинетов второго этажа здания морского ведомства, куда нас привел человек, вероятно, посыльный в гражданском, с которым мы встретились по указанному адресу, что дал нам Траугут. Не знаю почему, но этот человек в офицерской форме показался мне надежным. Посыльный передал ему какой-то пакет и документы, человек в форме молча кивнул головой и, заложив руки за спину, стал разглядывать нас, словно выбирая с кого начать разговор. Первым он выбрал меня.

       – Представьтесь, – жестом правой руки и негромким голосом человек пригласил меня к разговору, всматриваясь в мое лицо. Это простое движение почему-то сразу сняло мое напряжение, возникшее у меня от всего происходящего. Я спокойно рассказал ему все важное, по моему мнению, что могло быть интересным. Хотел добавить еще, когда увидел, что с меня все еще не отводят взгляд темно-карих глаз, но остановили:
       – Достаточно. Спасибо. А теперь вы, – и внимательный взгляд переместился на Олафа. Я не помню, что рассказывал Оле, но следил за лицом незнакомца. «В конце концов, – подумал я, – зачем устраивать этот опрос, если в своем письме Траугут наверняка все уже написал. Или это такие манеры городских? Или этого было мало?» Олафа тоже вежливо остановили, он нервно переступил с ноги на ногу откашлявшись.
       Я не заметил, когда вышел посыльный. Вместо него в двух шагах правее нас стоял теперь человек в форме с очень необычной внешностью.
       – Это все? – Теперь на нас смотрели по-другому. По-моему, так смотрят, когда хотят что-то оценить. Пауза была короткой. Видимо, человек куда-то торопился. – Капитан Петерс! – Видимо, считая аудиенцию законченной, капитан повернул голову в сторону человека рядом с нами.
       – Боцман! Проводите… гм… молодых людей. – Капитан передал ему документы и, зачем-то поправив узел своего галстука, вышел из кабинета…


17 апреля 1936 года
Хорошо работают шведы на своих верфях. И это судно, что несет меня по волнам океана, внушает доверие и помогает поверить, что все происходящее вокруг, все это служит для того лишь, чтобы успешно закончить очередную вахту, а потом, когда завершится день и склянки пробьют полночь, начнется новый день и наш второй помощник, совершив некие магические действия над картой сможет поставить новую точку на нарисованном океане, в которой теперь нахожусь и я и «Olympia» со всеми домочадцами. А их на судне немного: капитан, его помощники,