Рыбачий

механики, матросы, машинисты. Сюда же нужно добавить и тех, без кого трудно представить судно – радиста, обитающего в своей радиорубке по соседству с мостиком, доктора в крошечном отсеке на нижней палубе и кока на камбузе, что прилепился внизу на тесном юте, и отсутствие которого принесло бы всему экипажу некоторое волнение. Теперь это судно должны делить с экипажем и я с Олафом, занесенные правильным ветром судьбы. Двадцать восемь человек должны прожить здесь, чтобы привести судно в пункт назначения на юге африканского континента. Шведы, а их больше, и они работают на своем корабле, и это сразу чувствуется. Норвежцы, те из них, что не смогли найти для себя назначение на родине, не оправившейся от кризиса, решили искать судьбу у соседей. Но шведам на заводах нужны грамотные рабочие, и норвежцы, помыкавшись на случайных заработках, стали искать работу, очень близко связанную с морем, что было роднее их рукам и душе. Но был среди моряков один человек, сильно выделяющийся на общем фоне. Капитан представил его боцманом.

Сегодня я отстоял «собаку». Те, кто думает, что после вахты матросу положен отдых, сильно ошибаются в умозаключениях. Чтобы матросу не скучать, морская традиция придумала развлечение на подвахте, когда надо выполнять текущие по судну работы и разные мелкие ремонты, если таковые найдут место на довольно новом судне. И только потом, если повезет, если не случится аврал или какая другая нелепость на корабле, можно будет расслабиться только для того, чтобы заступить на вечернюю вахту. В тот раз после «собаки» – ночной вахты с ноля до четырех часов утра, я заканчивал свою работу на подвахте. Офицерам надоело проверять мои знания в навигации, и, удостоверившись в достаточном их уровне, они как-то охладели к этому занятию, предоставив мою судьбу нижним чинам. Их было немного. Радист не интересовался делами нижней палубы, а доктора мы не интересовали по одной только причине – мы были, по его выражению, дьявольски здоровы. Задание это, на мой взгляд, было не очень сложным, но мне не хотелось попасть впросак, стать целью для насмешек, и я все делал так, как в мастерской старого Сомса. В конце работы оставалось только еще раз осмотреть механизм и закрыть крышку запасной помпы – мне пришлось там поменять сальники и прокладку, – как на нижнюю палубу спустился боцман. Он имел очень странную привычку подходить бесшумно, как тень. Присутствие его я услышал по тихому, едва слышному покашливанию. Может быть, так ведет себя отец семейства вечером, боясь нарушить сон внуков в доме, или конюх, входящий к своим животным, чтобы вызвать у них положительные эмоции, или охотник, который подошел к опушке леса, обещающего неплохую охоту с собакой. В первый раз, когда я познакомился с боцманом, мне показалось, что называть его полным именем будет не очень удобно. На мое предложение он ответил с радостью. И Пиро Маго Айпуго превратился в Рому. «Ро… Ма, – боцман произнес это имя как-то особенно, словно пробуя на вкус, – Рома… красиво. Аку-аку понравится! Спасибо, друг». Это был человек со смуглой кожей, с длинными черными волосами, собранными в кичку на затылке, крепкого телосложения, среднего роста. Возраст..., пожалуй, возрастом он подходил более к капитану. Приятное, слегка полноватое лицо, крупные губы, приплюснутый нос и темные до черноты глаза. Несмотря на жару, он всегда ходил в светлой, надетой поверх тельника, куртке, наглухо застегнутой на все пуговицы. Куртка была в хорошем еще состоянии, несмотря на свой возраст, и с одной только нашивкой на левом рукаве.
Никогда не ожидал, что коренной полинезиец может так хорошо говорить на чужом для него языке. Пока я заканчивал работу, Рома, устроившись рядом на полу, принялся рассказывать мне свою историю.
*******



История боцмана Пиро Маго Айпуго
– Когда очнулся, сначала подумал, что я умер, и теперь там, куда уходят аку-аку. Темнота. Тишина. И только какой-то тонкий звон – слышно будто что-то едва, а прислушаться, так грохот стоит. Потом я понял все. Тот корабль, по-старинке еще с парусами, но уже и с машиной внизу, миссионерский был. Они всегда бывали в местах, где живали души заблудшие, необоснованные. Вот с тем кораблем я и отправился. Вождь Тамана всегда знал, чем прикормить человека. И отец Франсиск согласился помочь мне, взять с собой на «Minoltu», осмотрев и быстро спрятав в карман один очень красивый камешек. Я давно знал этого старика, еще с того времени, когда он учил нас, ребятишек разного возраста, в классе странной школы под открытым небом чужому языку и чужой культуре. Старик был доволен моими успехами. Судно наше отходило через четыре дня, сборы были скорые, дальние. По законам нашего острова старший сын рода должен был покинуть его, когда его ближний брат построит дом. Покинуть, чтобы уйти далеко, где звезды становятся чужими. Покинуть, найти вахину – женщину, – и бросить семя, чтобы род семьи не прервался. Перед отъездом я сходил к шаману – надо было получить разрешение. Шаман увидел меня, и что-то с ним сделалось. Он развел свою кумирню и бросал цветные кости голенастой птицы до-до раз за разом, пока не увидел, что великий бог Тангалоа согласен. Это самый главный – бог Строитель острова и Людей. Атеа – бог Света, – был недоволен и молчал. Но тут бог Духа Пуки-Пуки бросил последний, важный камень в корзину шамана. Тогда шаман Араху-Раху сказал, что уехать я могу, но больше никогда не возвращусь – аку-аку у меня очень сильный.
Надо было торопиться, чтобы успеть попасть в хороший ветер. Мы шли день за днем, а я каждую ночь устраивался на спардеке и лежа смотрел на звезды – они очень ленивы, и не любят быстро ходить. Через девятнадцать дней мои звезды заметно склонились к солнцу. На двадцать второй день мы попали в бурю – небеса почернели, свет пропал. Падал очень долго, как падает потерянное перо крикливой пищухи. На двадцать седьмой день я услышал голос. Это не был Тангалоа, или сердитый Атеа. Нет! Боги никогда не говорят женскими голосами. Им это возбраняется. Глаза тогда не нужны были. Я слушал, и мне показалось, что я услышал голос давно умершей матери. Она пела песню, и я понимал..., вернее, все-таки пытался понять незнакомую мелодию. Это был голос другого острова. Но я был еще очень слаб, а мои размышления забирали много сил.
Потом я почувствовал приток свежего воздуха, и, как ильный угорь потянулся навстречу струе. Я почувствовал чей-то взгляд и стал медленно приоткрывать глаза. Все плыло перед глазами, будто песок на глубоком дне залива родного острова играл яркими солнечными лучами – и хищная ача выходила на охоту за песчаным кова-кова. Ача тоже любит вкусную жирную рыбу. Но это была не ача – надо мной склонилась женская голова. Голос что-то сказал, я почувствовал на губах вкусную воду, и снова провалился.
Я никак не мог понять, как эта хрупкая на вид вахина смогла дотащить меня от далекой линии прибоя и спрятать в подземном укрытии. Тогда я подумал, что какой-то бог сжалился надо мной и помог Манавай. Она рассказала мне вечером следующего дня, что на берег вода вынесла обломки корабля, разбитую шлюпку, какие-то ящики, бочки с жиром и другие странные вещи. Море часто отдает мертвецов, они ему не нужны, у него хватает своих забот, но живых никого не было. И это хорошо. Потому, что живых у них не любят.
– Чужаков у нас убивают… или…, – Манавай сказала это таким голосом, что у меня сжалось все внутри.
– Что с ними делают? – Сумерки укрыли от меня ее глаза, но голос трудно спрятать, так же, как красивое плечо и шею.
– Их съедают. Их находят, если они смогли забраться вверх по реке глубже в сельву, туда, куда нельзя чужим. Говорят, мясо, приготовленное на огне, становится сильным и помогает молодым воинам.
– Но почему не нашли меня?
– Никто не увидел следов.
– Но зачем ты спрятала меня?
Манавай не смогла сразу ответить. Она наполнила кружку из кувшина и подала мне: «Пей… Это поможет тебе. Ты – мужчина». И я первый раз прикоснулся к ее пальцам. Но я не мог оторвать глаз от этой кружки. Точно такая с такими же вензелями сбоку была у старого Франсиска.
Утром следующего дня она вновь пришла ко мне и стала говорить, что я не могу здесь оставаться долго, что есть одна возможность добраться до большого города. Только у белых есть большие корабли, только они меня спасут. Но сейчас еще не время. Они будут позже.
Как оказалось, по рассказу Манавай я был схож с мужчинами их народа. По внешнему виду и речи.
– Только не надо петь песни и танцевать. Все равно ты ничего в них не понимаешь, а танец может выдать тебя. – Потом она спросила мое имя. Услышав его, сказала лучше назваться Каналоа Пак – рыбаком.
В ее речи я услышал какую-то недомолвку. Что-то там пряталось, как прячется жирная личинка под корой старого дерева. Я понял, что время моего пребывания на острове спасения завершается…

…Дальнейший мой путь вновь пролегал по морю, но теперь только на лодке и недалеко от берега. Моим провожатым был молодой парень – брат моей спасительницы, – невысокий, но ловкий, худощавый, но, как оказалось, довольно сильный человек. Незадолго до отъезда он пришел в дом Манавай. Они долго о чем-то говорили, парень пытался даже спорить, потом успокоился. Женщина передала ему узелок, и он ушел.
Мы шли вдоль берега на закат солнца. Шли хорошо – помогал попутный ветер. Похоже, именно об этом говорила Манавай, предупреждая, что сейчас еще не время.
Я высоко оценил лодку Кахелеха. Он оказался не только неплохим мастером, но и рыбаком – у нас каждый день была хорошая добыча. Когда я руками поймал зазевавшуюся летучую рыбу, парень зацокал языком в знак признательности и даже стал что-то тихо напевать себе под нос. Он был молчалив, и эта песня была первыми звуками неплохого голоса напарника, услышанного мной за два дня дороги.
– У вас на острове правда принято съедать чужаков? – Надо было как-то начать разговор. Напарник замолчал, отвернулся в сторону, будто ему надо что-то поправить в креплении косого паруса. Я так понял, что ему было трудно ответить на этот непростой вопрос.
– Наши традиции на острове меняются. Сейчас вряд ли кого-нибудь съедят. Осталась только игра слов – теперь это не то, что ты подумал, – извести до такой степени, когда кому-то станет проще исчезнуть, самому покинуть остров. Убить могут. Но за это посадят в тюрьму. А тюрьма у нас маленькая, поэтому расплата будет более жестокая – работа на строительстве дороги. Там сельва, там москит, змеи, лихорадка и солнце. Там даже никого не охраняют – сторож-старик всех пересчитывает каждое утро и поздно вечером, и, если все совпадает, идет к себе в шалаш спать, пока… люди делят и доедают свои порции батата.
Этот небольшой монолог сильно удивил меня. Парень за все время нашего с ним пребывания на лодке отвечал коротко, как по команде. Я ему не нравился.
Вечером третьего дня нашего перехода, когда впереди замаячили огни цивилизации и я увидел портовые огни, обрамленные разномастным светом домов нестройных улиц, мне вдруг показалось, что и Кахелеха зачарован видением. Он довольно долго смотрел на освещенный берег и залив, а потом, словно очнувшись, медленно повернул голову в мою сторону.
– Тебе нравится моя сестра?
Я не мог скрыть