Рыбачий

своих чувств. Это было бы неправильным решением.
– Она очень хороший человек.
– Ты вернешься?
И здесь я тоже не смог сказать неправду.
– Нет.
– Но почему!? Значит сестра для тебя ничего не значит?
– Я не смогу вернуться. Потому, что я здесь чужак.
Он даже не сдвинулся с места, только опустил голову ниже, и, как мне показалось, обдумывал мои ответы на свои простые вопросы.
– Ты не вернешься потому, что слишком сильно уважаешь сестру. А вернуться – для тебя будет означать пойти против себя. А это хуже обмана. Сестра хорошо чувствует обман. Ты ей понравился, и она… и ей… ей потом будет тяжело помнить, что она удержала дорогого человека своим положением.
Больше он не проронил в лодке ни слова. Только причалив и закрепив швартовы, он быстро забрался на пирс и махнул рукой какому-то мальчишке, подпирающему спиной каменную стенку строения. Он о чем-то тихо переговорил с ним, мальчишка убежал, а юноша, сидя на корточках, смотрел сверху вниз мне в глаза и ничего не говорил. Я прекрасно понимал его чувства. У островитян, у людей, запертых в коробках своего заточения морем, семейные связи, родовые отношения значат, порою, сильнее, чем другие могут себе представить. И это даже сильнее, что может произойти между мужчиной и женщиной, это кровь рода. Это сильнее ваших тонких чувств.
К лодке подошел полноватый невысокий человек в яркой одежде, с круглой облысевшей головой и в порядком заношенных сандалиях на пыльных босых ногах. Мой перевозчик, поклонившись, встретил его, передал знакомый узелок и что-то тихо сказал. Свет уличного фонаря открыл лицо человека. У него были глаза моей спасительницы. Хорошо их запомнил.
Я поднялся на пирс, Кахелеха представил меня лысому, который, внимательно посмотрев мне в глаза, остался довольным, подал руку: «Нуихау, помощник начальника порта», – и тихо спросил меня, когда я хочу отправиться в море…

Как странно бывает в жизни. Только недавно ты лежал на белом песке Кораллового моря почти мертвый, тебя спасли, привели в чувство, а потом… потом вынуждены помогать устроиться на первый попавшийся борт, уходящий на закат солнца, туда, где даже звезды становятся чужими, но тебе надо уехать, бросить даже доселе незнакомую женщину, которая спасла тебя, но сделала так, что, наверняка вы больше не встретитесь, но с ней останется лишь то, что мудро рассчитала женская натура, соединив календы Луны со своей сущностью.
Через трое суток торговое судно «Dorama» вышло из Порт-Морсби, держа генеральный курс на Джибути с заходом на Цейлон, унося на палубе меня с настоящими документами и надеждами на будущее…

Мое новое назначение… Хотелось бы назвать его переменой, но какая-то она, эта перемена, была странная. Согласно договору, который вручили мне вместе с документами на мое, правда, имя, я был нанят на условиях, которые оговаривались в правилах судовой компании. Фактически я стал слугой. Старший помощник капитана, мельком взглянув на мои документы, пробежал глазами договор, скороговоркой заявил, что компания теперь несет всю ответственность за меня, но, вместе с тем, не позволит нарушать правила и устав, положил бумаги передо мной и вернулся к своей работе за столом. А мне показали мое место в тесной одноместной каюте рядом с кубриком механиков.
Работа уборщика кают капитана, его помощников, кают-компании, и служба стюарда, которому необходимо успеть накрыть на стол, пока не остыло в красивой посуде из недорогого фарфора, однообразна. А что я мог ожидать на борту голландского судна с экипажем, говорившим на неизвестном мне языке. Даже тут, на этом судне, я все еще был чужаком. Как и звезды над моей головой. Но ветер, и это я знал точно, все еще приносил тонкий аромат моего острова. Родившись в море, я стал понимать эту странную, а иногда даже страшную стихию, и, если так случится, и она захочет меня забрать к себе, я, пожалуй, не стану сильно возражать. Но эти простые люди, порождение своей неведомой мне земли с забавным языком, они напрасно пытались отстранится от меня, как отворачивается акула от запаха густого отвара чудного корня ан-бенге, которым натираются наши ныряльщицы, когда ищут на дне моря его дары. Люди все разные, и каждый ищет, а иногда находит, да! ту единственную, свою скамейку, на которой ему будет удобно до конца. Капитан знал английский язык, я это видел по глазам, когда приходилось общаться, но он всегда почему-то отмалчивался. И только старпом стал для меня связником с этим кораблем.
Все изменилось с того дня, когда я делал приборку в рубке, а капитан был на вахте. В рубке кроме капитана, рулевого за штурвалом да стоявшего на своем месте за планшетом второго помощника капитана – можно сказать, никого не было. С утра я не мог придумать, как дождаться момента и подойти к капитану Нолмару. Спать в душном, темном помещении в окружении шума, исходящего от работающих механизмов, громких разговоров пришедших с очередной вахты механиков за стенкой было сверх моих сил. Находил себе место для ночлега на палубе, меняя его относительно ветра и погоды, и предупредив боцмана на случай, если меня станут искать в неслужебное время. Сюда, наверх, ко мне почти не доходил шум машины, заглушаемый лишь плеском и шорохом моря за бортом и ветром в снастях. Этой ночью я долго наблюдал за небом, прислушивался к ровному дыханию большой воды. Не прожившим в ее окружении всю жизнь, бывает очень трудно понять нас, родившихся на берегу самых красивых островов самого прекрасного, но не кроткого океана, каждый день узнавать что-то новое в его нраве; по одному только шороху песка, поднятого прибрежным ветром, по запаху воды, пришедшему к берегу издалека, определить все, что будет завтра, стоит ли выходить на рыбную ловлю, или следует поднять лодки повыше от воды. Склянки на мостике пробили раннее утро. В этот час снятся самые сладкие сны, а я сидел на самой верхней палубе рубки – предо мною со всех сторон расстилался чутко спящий океан, – вот под водой справа засветилось в толще воды что-то большое, свечение было размытым, зеленоватым облаком, через которое не торопясь проплывала большая тень, и, чем дальше уплывала эта тень, тем больше и ярче разгоралось свечение. Потом неяркие всполохи стали появляться впереди по нашему курсу. Горизонт в той стороне был еще темен, но над водой, казалось, горел сам воздух, напоенный неизвестным источником. Край воды на западе становился тем более темным, чем светлее становилась узкая полоска неба на востоке. Там вдалеке, где-то еще глубоко за тем, что называют линией условного горизонта, происходило очередное рождение нового дня. Подводное свечение пропало так же неожиданно, как и появилось, но на смену ему впереди показались искры неяркого света, размытого расстоянием и появившейся белесой пеленой. Искры эти постепенно усиливались, сливаясь в короткие светящиеся над водой яркие столбы. В моей памяти стали подниматься воспоминания далекого детства, из того дня, когда рыбаки нашего острова ушли на лодках в море. Они не поверили старику, самому старому из рыбаков. Через недолгое время море стало беспокойным, оно уже не обещало ничего хорошего. Затем разыгрался настоящий шторм. Никто не вернулся на остров. Но я хорошо запомнил знаки океана, что подавала его глубокая синяя вода. И теперь с этим я, прихватив швабру, пришел на мостик во время вахты капитана, что было нарушением службы.
– Мсье капитан… – улучив момент, когда капитан Нолмар отойдет в сторону, подальше от второго своего помощника, я тихо прошептал, стараясь обратить на себя внимание. – Мсье капитан, прошу вас меня выслушать. – Бросив свои наблюдения, капитан медленно повернулся на звук. Удивленный моим неурочным появлением, он стал разглядывать меня без всякого интереса. – Мсье Нолмар, мне следует вам заметить, что наше дальнейшее прохождение по курсу станет причиной гибели судна и всего экипажа.
Выслушав мое заявление, капитан замер, его брови стали медленно подниматься, будто он за обедом увидел муху в тарелке с супом. Оглянувшись, и, заметив, что все в рубке заняты своими делами, повернулся в мою сторону.
– Надеюсь, матрос, это не глупая шутка. В противном случае я велю тебя списать на берег в первом же порту.
– Мсье капитан! Я родился и вырос на маленьком острове в океане. Я знаю океан по его дыханию. Я видел гнев его. И… никому не удалось еще спастись от этого.
Капитан повернулся и стал осматривать горизонт слева-направо. За стеклом океан уже просыпался, его волнение, как обычно, начинало раскачивать судно. Я чувствовал, что Пауль Нолмар не верит мне. Даже тогда, когда он повернулся в мою сторону и взглянул на меня, в его глазах я не заметил ничего, кроме следа усмешки и раздражения. Тогда я стал перечислять все признаки надвигающейся бури, замеченные мною не более часа назад. Я старался быть убедительным и рассказал все, что нас ожидает в скором времени, если он, капитан судна, не примет меры. Я стоял перед ним, смотрел ему прямо в глаза, может быть, тем нарушая корабельный устав или неизвестные мне ваши моральные нормы, чувствовал запах сгоревшего в его трубке табака, но глаза его, цветом своим напоминавшие мне волну на берегу моего родного острова, оставались безучастными. И тогда я решил применить крайнее средство. Я поклялся именем бога своего острова! Мои слова прозвучали, видимо, достаточно громко – штурман бросил свои расчеты за столом и повернулся в мою сторону, – и только тогда в глазах капитана промелькнул интерес.
– А какой у вас бог, позвольте узнать? – В рубке повисла тишина.
Я вручил рукоять швабры в руки капитана, одним движением снял с себя тельник и повернулся к нему спиной. Я был разгорячен, но краем глаза все ж таки заметил, как штурман вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть изображение на спине.
– Хорошая работа… Очень хорошая! Но почему на спине? У нас принято делать это на груди.
– Потому, капитан, что у вас это делают для красоты, а у нас – для силы. Даже мне нельзя смотреть на него! Но он всегда со мной, Пауль, – от моих слов у капитана дернулось веко, он выразительно взглянул на своего помощника, и тот, словно очнувшись, вернулся к карте.
Не выпуская швабру из рук, Нолмар повернул голову. В той стороне, куда он смотрел, на горизонте четко обозначилась тонкая полоска белой пелены. Капитан хотел взять бинокль, но в его руке все еще была швабра. Он приставил ее к стене рубки, и поднял бинокль к глазам.
– Берглунд, что у нас с берегом?
– Бали на траверзе, капитан.
– А что если мы заглянем в Денпасар, Йорк?
– Как заявить?
– Скажи, что надо проверить уровень масла в машине, – капитан строго посмотрел на помощника.
– Впереди у нас «Polonez», Пауль. Хаген в часе от нас, – в голосе штурмана чувствовалась тревога.
Капитан подошел к селектору.
– Радист! Связь с «Polonez».
Связь была. Капитан Нут Хаген рассказал, что штормит, но идти можно. Когда наше судно зашло в гавань острова Бали, по радио стали поступать тревожные голоса. Среди треска помех селектор передавал голоса о помощи – какое-то судно терпело бедствие возле острова Рождества. Все ближайшие порты были закрыты. Шторм. Последние слова Нута Хагена: «Мы потеряли судно!» …

…Утро после шторма было на удивление спокойным. От всего