Рыбачий

руководил погрузкой, он наверняка заметил mes sentiments… чувства. А надо ли было их скрывать? Надо ли скрывать то, с чем я сейчас пришел сюда, под это жаркое солнце, и отправлюсь потом дальше? В неизвестность? Неизвестность ожидает каждого на пути. А моя дорога вела меня вперед, туда, где уже все звезды станут чужими.
Только поздно вечером закончилась погрузка. Лоцман вывел наше судно на большую воду уже в ночь. Курс WNW.


Ты знаешь, Пит, я очень хорошо помню тот переход. Видно, такие яркие моменты надолго остаются в наших головах. Вот и Симеон при случае напоминал мне: «Ты же заметил…», «А что ты подумал…» Он, конечно, забавный человечек. Таким можно верить. «Вот я же видел, как ты переживал…» А что я, человек из другого мира мог подумать, наблюдая за чужой… м-м… réalité. А он тогда спросил, как мне понравилось это море, которое почему-то назвали Эритрейским, и тут же – Аравийским, и еще – Зеленым. Вы странные. Люди с большими кораблями. И, пожалуй, жизнь ваша настолько перепутана странными правилами ради того, чтобы изобрести что-то новое, по сути своей, нездоровое, о чем самим потом вспоминать неловко.
Только к полудню следующего дня мы прошли старый маяк, стоявший на недалеком мысе Комар. Эта оконечность, как мне сказал Симеон – южный край красивой земли. А край Индии уже укрывался с наших глаз приближающейся непогодой. Вода Эритрейская задумала встретить нас, испытав по давней привычке на свой манер. Нам надо было идти вперед.

Четвертые сутки «Dorama», крепкое судно из неизвестной мне Голландии, пробивало себе дорогу среди замысловатых лабиринтов тяжелых волн темной воды с белыми гребнями пены, которые, казалось, пробовали судно на прочность – раскачивали, швыряли сверху вниз к своему подножию, – но, передумав, отпускали на волю, на очередную вершину шипящей в гневе стихии. По судну словно пробегала дрожь. Слышались какие-то звуки, металлические скрипы, гулкие удары по бортам, напряженный шум машины. Разорванное в темные клочья небо пыталось походить на мир под собою такими же мрачными красками; ударами сильного ветра, бросавшего без устали заряды дождя из чрева каждой тучи, что приносило ненастье. Дневное время становилось похожим на сумерки, а ночи превращались в тьму. Кок старался поднять настроение команды своим искусством, но моряки, уставшие на вахте, валились с ног, едва выпив кружку горячего чая с ароматной травой. Штурман Симеон Бремер, сохраняя равновесие при качке, работал за столом под светом теплой лампы и, словно шаман, находил положение судна на карте, отмечая его таинственными знаками. Я хорошо помню его странную фразу, когда он пытался пояснить мне свою работу: «Самый простой моряк покажется случайному человеку каким-то волшебником забытого культа», а потом посмотрел на меня, стараясь сохранить серьезное выражение лица. В общем-то, он был прав, нисколько не обижая, впрочем, меня своим превосходством – каждое время несет на себе свой отпечаток.

С утра восьмого дня на небе что-то стало происходить. Волнение оставалось таким же крепким, но тучи, то ли растратив свой запас воды, то ли все они уже закончились на нашем пути, постепенно мельчали, открывая дорогу яркому солнечному свету, сменялись на вытянутые, похожие на сказочные перья, высокие облака, плывущие по голубому куполу неба. В полдень штурман провел свои наблюдения, и оставшись довольным, доложил капитану. Радист принес Нолмару радиограмму. И она, судя по всему, озадачила его. Суда сообщали об усилении ветра в том районе, куда мы сейчас направлялись. Механик рассказал, а боцман подтвердил … м-м… fait появления воды в трюме. Капитану пришлось принимать решение. Решение было простое: дойти до острова Сокотра, укрывшись от штормового ветра с северной его стороны, и встать на единственную подходящую якорную стоянку в виду селения Тамарида.
        – Еще немного, и ты сможешь попасть на берег сказочной земли Пунт, – голос Симеона был, как обычно, ровным, без тени усталости, несмотря на то, что он только что сменился с вахты, а впереди ожидала работа команды в неспокойном море возле скалистых берегов острова отыскать место и бросить якорь. – Ты хороший моряк, Айпуго, умеешь слушать, не задаешь глупых вопросов, и я хочу тебе кое-что рассказать.
Старпом сделал большой глоток крепкого кофе из своей кружки, который я сварил по его просьбе.
– Перед тем, как мы попадем на Землю Богов, нам предстоит увидеть чудесный остров, который многие моряки прозвали прыщиком на заднице Будды – настолько он интересен, опасен и загадочен по сути своей и жестокой природной сущности. Берега его охраняет вечно голодный «Сикотро Синх». Так многие века моряки Гуджарата звали морской путь возле острова Сокотра. «Лев Сокотры, который постоянно рычит». А моряки эти, издавна ходившие из Индии в Пунт по известной только корабельщикам фараонов дороге, не были сопляками. Они ходили здесь на больших деревянных лодках – кораблях с прямыми парусами, держа курсы по Солнцу, звездам, а частенько и по запаху. Климат на острове такой, что запросто высушит душу самого прожженного моряка. Жители высокого роста, прямые, со светлыми лицами. Мужчины сильные, стройные, загорелые, ходят в одних только камболес – повязках. У женщин лица светлее и даже красивые. Много христиан, и все живут по законам, установленным некогда «влиятельной женщиной», следившей за порядком среди христиан. Один мореход, прошедший все земли и нарисовавший все свои дороги в книге, заметил отдельно, что жители острова – самые искусные колдуны. Марко Поло можно верить – если он врет, то врет красиво, почти не оставляя слушателю возможности сомнения. Но в книге своей о колдунах написал чистую правду. Если тебе, матрос, случится сойти на берег острова, никогда не говори неправду и не твори обмана! Я знаю историю, когда один моряк, сойдя на берег, на рынке Тамариды решил поторговаться при покупке одной вещицы. Если сам торг на восточном рынке можно сравнить с актом священным, благим, и покупка товара часто превращалась в некое представление, то ломать свое слово, или «сыпать песок на бархан», как иногда говорят арабы, здесь не позволялось никому. Моряк обманул продавца, подсунув ему фальшивую монету в кучке меди на чашку весов. Не сделав и десяти шагов, он был наказан, превращенный в кривого скорпиона… Мне удалось побывать на этом рынке, что раскинулся на пыльной площади, зажатый меж высокими глинобитными заборами глухих дворов у подножия красивого здания с высокой башней. Там, в углу, в тени этой башни сидел древний старик. Я еще удивился тому, как можно дожить до таких лет, сохранив при этом довольно крепкое тело, схожее по виду на ствол драцены. Старик сидел, подсунув под себя скрещенные ноги. Плохо прикрытая белой рубахой впалая его грудь открывала миру худобу человека. Руки, торчавшие из широких рукавов, заканчивались кистями с распухшими суставами пальцев с белесыми ногтями. Голову едва прикрывал убогий убор из куска свернутой ткани. Единственное, что выдавало в этом старике жизнь – его глаза. Они поблескивали в отраженном свете, что падал на его лицо от ярко-белой на раскаленном солнце, стены забора. Скорее чувствуя, чем зная, что этот базар нельзя покинуть и не купив ничего, я бросил в глиняную плошку серебряную монету. Лицо старца тут же ожило, губы разжались и произнесли довольно длинную фразу на непонятном мне языке. Голос поразил меня своей силой и выразительностью. Возможно, эта фраза была единственным его словом благодарности тому, кто решался расстаться с мелкой монетой. Мой попутчик, что увязался еще на пристани, чтобы проводить по лабиринту улиц за мелкую плату, тут же перевел фразу. «Да возвратится эта монета в твой карман каждый раз, когда ты опустишь в него свою щедрую ладонь!» – тихим голосом перевел проводник, едва мы отошли в сторону. Сначала я не придал этому значения. На следующий день, когда принялся шарить по карманам в поисках ключа от карманного хронометра, пальцы натолкнулись на что-то, чего там по заведенному порядку быть не должно было. Я нащупал пальцами, а потом достал находку – это была серебряная монета. Вспомнились слова старика. Теперь, всвязи с тем вчерашним событием, я невольно вздрогнул. Тогда получалось, что Марко Поло был прав! Теперь я перестал без особой причины опускать руку в карман. Теперь мне стало казаться, что слова морехода имели место быть в ряду правдивых высказываний.

Старпом посмотрел на изрядно обмелевшую кружку, тихо вздохнул, на миг замерев, словно что-то вспомнив. В пустую кают-компанию проникал шум через неплотно прикрытую дверь. Качка заметно ослабела. А это значило, что наше судно уже находилось под защитой острова.
– А земля Пунт давно еще ходила в памяти, в делах, в походах многих поколений отважных людей, бросавших вызов стихии от Индостана до земель Ромула. Ты знаешь, парень, что времена меняются, и даже тогда, когда, казалось, все застыло, заросло мхом, оставив лишь капища и обелиски среди песков, время, оно, словно лунный свет, откроет вдруг новый угол в нашей жизни, поворот, спрятанный в лунной тени. А последний фараон уже умер, и мумия его давно высохла, словно роба моряка на ветру, эллины, запутавшись в своих мифах и философии, стали жить по-людски, а потомки Ромула и Рема, утомившись, наконец, в походах, отошли, потеряв былое величие и славу; но в том мире прорастать уже начали прекрасные деревья новых знаний, позволявших торговцу не только рассчитать свой барыш, но заглянуть в судьбу своего дела на долгое время. И в те густые, залитые кровью приморские заросли тростника на сомалийских берегах стали заходить уже другие. А теперь, дружище, я хотел бы остаться один…


… Когда я вымыл посуду и вернулся, в помещении никого не было. Плотно прикрыв дверь буфета с посудой, посмотрел на стул, где совсем недавно сидел Симеон. Как же ловко ему удалось завернуть свое послание в рассказе о тех далеких событиях, что помнят еще потомки старинной истории человеческой.
Я поднялся на палубу и осмотрелся. Капитан правильно выбрал место стоянки. Лучи заходящего солнца освещали недалекий берег. В некотором отдалении от неширокой прибойной полосы виднелись какие-то редкие каменные постройки. Словно прижимаясь к каменистой земле острова, они цеплялись своими углами к соседним заборам, покрашенным когда-то в разные охристые тона. Краска давно уже потеряла настроение, оставшись неровными разводами на самых прочных камнях. Мне почему-то понравилась эта небогатая картина. Найдя удобное местечко на фордеке, решил посмотреть на солнечный закат. Я присел на палубу, вытянув ноги и опершись спиной на деревянную стенку надстройки. Здесь, по правому борту ветер был слабым, его теплое дыхание навевало что-то моему аку-аку. Меня немало утомили события последних дней; но рассказ старпома, как оказалось, занятного человека, поднялся в моей памяти красочными картинками. Я увидел последний караван верблюдов, что стоял под разгрузкой на песчаном берегу. Здесь горластые погонщики ловко снимали со спин своих выносливых животных тяжелые тюки, ящики и плотные вьюки на каменную пристань. По сходням на деревянные корабли заносили и укладывали товар мореходы в своих