Рыбачий

произошедшего накануне не осталось и следа, если не считать нескольких больших и малых судов, успевших укрыться и стоявших на якорных стоянках, да трех парусников, невесть откуда залетевших под защиту молов. На большем из них, трехмачтовом, уже кипела работа – команда поправляла парусное хозяйство, – крики команд и свистки боцманских дудок иногда долетали от парусников до нашего борта.
Я сидел на крыше рубки, поднимая из памяти все события прошедшего дня; перед глазами лежала водная гладь гавани неизвестного мне порта, а я уже знал, что мне надо было сейчас сделать. Я снял тельник, преклонил одно колено, и, вдохнув полную грудь чистого воздуха, ударил кулаком по палубе и начал песню. Эта была самая старая песня из тех, что я помнил с детства, песня, которую, по обыкновению, пели на моем острове все: мужчины, которые потеряли в море своих товарищей, женщины, те из них, кто остались вдовами, оплакивающими мужей и братьев. На моем острове звучало много голосов. В этой гавани голос мой был одинок. Трудно сказать, что чувствуют люди во время исполнения просьбы покровителю. Внутри, в своем сознании я услышал голос самого старшего рыбака – он пел громко, стараясь призывными фразами донести боль и надежду, – а я, подпевая ему, стал сильно бить пяткой по гладкой палубе, отбивая ладонями по обнаженной груди с ритуальными рисунками тяжелый ритм. Это была уже не песня, нет!.. теперь я стал рассказывать, как рыбаки боролись с бурным потоком, а он, злой ветер, налетал с разных сторон все сильнее, стараясь вырвать из рук крепкие паруса и уставших в борьбе рыбаков. Потом я уже встал и шире расставил ноги, будто сохраняя равновесие в лодке. Ладони и кулаки били по ногам и груди, а ноги отбивали ритм на палубе. Теперь я почувствовал, что море приняло меня за равного ему, и мне нужно было показать, что я не страшусь уже его гнева, а хозяйке любого шторма – седовласой Смерти – я посылал страшные угрожающие гримасы. Я уже превратился в зверя, отгоняющего беду от своего логова, мое лицо теперь превратилось в оскаленную маску. Слова песни все еще вырывались из горячей груди, босые ноги продолжали отбивать ритм ударов волн, напряженные руки уже не угрожали, они почувствовали слабину ветра. Испугавшись, Смерть отлетела и скрылась в высоких волнах. Победившая Жизнь возвращалась на берег…
В уставшем от бури море звуки улетают далеко. Сначала я услышал один негромкий гудок, к нему пристроился второй голос повыше, потом зашли низкие звуки больших кораблей, стоявших в гавани. Сирены и гудки кораблей, стоявших в порту у стенки, разнеслись тяжелыми голосами. Меня услышали и поняли мою песню. Здесь я стал своим.
По судну пошли разговоры. Люди перешептывались между собой, передавая новости от вахтенных, слышавших и видевших все от начала до конца. Я услышал одну только фразу Берглунда, когда он говорил с капитаном: «Похоже, капитан, этот папуас спас наши жизни…» Капитан после обеда вызвал меня в рубку.
– Что это было, Пиро Маго?.. – Свою не раскуренную трубку он держал в руке, зная мое отношение к табаку. – Вчера…
– Это была белая Смерть, мсье.
– Белый шквал, – медленно, словно вспоминая что-то, произнес Нолмар. – И как ее… эту Белую смерть узнать?
– Она прячется под крыльями бури. Ее длинные седые волосы, если повезет, моряк может увидеть перед смертью.
Капитан положил трубку на стол, надел фуражку и протянул мне руку. Мне был известен этот жест белых людей, и я ответил капитану, глядя прямо в глаза.

Отношение ко мне поменялось. Матросы разглядывали рисунки на моей груди, качали головами и удивлялись искусству мастера. Повар приготовил на обед большую плоскую рыбу со странными глазами, и желтым рисом под острым соусом. Радист, столкнувшись со мной у двери в радиорубку, не стушевался, а приложил два пальца к виску и улыбнулся. Только доктор не знал, что ему делать со мной. Он подошел ко мне на верхней палубе, окинул взглядом и похлопал меня по плечу. «С вами, матрос Айпуго, мне все ясно. Вам моя помощь еще долго не понадобится!» – по глазам этого не молодого уже человека я понял, что живущий в нем лекарь не лукавил. Помощники кивали головой при встрече, соблюдая некую дистанцию, но делали это искренне. Они плохо понимали мою странную речь из смеси французского с ужасным акцентом и английского, более приятного на слух, который звучал порой неопределенно. Только капитан Нолмар в присутствии старпома строго, как подобает его положению, заявил о моем повышении. С этого дня я стал старшим матросом Айпуго.
И еще что-то странное я заметил после того случая. Взгляды механиков и помощников, которые задерживались на мне, будто бы спрашивая меня о чем-то. Все раскрылось после короткого разговора с старпомом Бремером. Когда до Цейлона оставалась пара переходов, Симеон подошел ко мне:
– Ты ничего не подумай, парень. Все наши хорошо относятся к тебе. И капитан тоже. Я его давно знаю, не первый рейс ходим. А теперь команда стала верить, что ты приносишь удачу. Вроде талисмана. Ты теперь наш…

Рома неожиданно замолчал. Остановился, не закончив фразу. Я посмотрел на него. Он сидел на палубе в очень, по моему мнению, неудобной позе, поджав под себя левую ногу, а правую вытянул прямо перед собою. Лицо его будто бы застыло, будто бы он забыл что-то важное, без чего он не мог продолжить свой рассказ. Левая рука лежала в покое, правая же, будто по своей воле медленно массировала правое колено. У меня были вопросы, но я не хотел прерывать странную паузу. «Время ничего не меняет, Пит. Я знаю. Твой смешной друг, Оле, он умеет рассказывать короткие истории, которые вызывают улыбки машинистов, он тоже считает, что потом, когда вы вернетесь домой, вы станете другими. Но это совсем не так. Это так не работает, Пит». – Рома поднял голову и посмотрел мне в глаза.
– Что ты хочешь сказать, Рома? – от внезапно нахлынувшего на меня предчувствия чего-то важного я замер с промасленной ветошью в руках.
– Белые придумали mecanismes de conte de fees… м-м… свои чудные механизмы, вышли в море, но стоило только ему поменяться, моряки на борту начинали волноваться! Это заметно, когда люди боятся. То, что их пугает, возможно, невидимое, inexplicable… необъяснимое, заставляет многих faire des erreurs. И эти совершенные ошибки обходятся слишком дорого, – от волнения Рома стал сбиваться, вставляя французские словечки. – Капитан Нолмар решил наверстать потерянное из-за шторма время, и ordonné… распорядился продолжить маршрут ночью. Погода стояла прекрасная, вода спокойная.
– И вы что-то нашли? – Я не знаю, зачем задал этот дурацкий вопрос. Может, оттого, что сказал Рома, или потому, что он умел рассказывать.
Рома улыбнулся, я увидел его улыбку впервые с той нашей встречи в Рижском мореходстве.
– Странный вопрос, Пит, – правая рука Ромы изобразила в воздухе какой-то жест, – но найти можно лишь то, что искал, а мы просто продолжали маршрут. Матросы радовались скорой встрече с берегом, офицеры – возможности отдохнуть в известном портовом городе. Но я заметил одну странность. Наш старпом был чем-то озабочен. Судя по всему, он имел хорошее renommée… репутацию на судне. Но что-то его волновало. Я решил понаблюдать за ним, и в тот же вечер поднялся на мостик. Капитан что-то обсуждал с Симеоном, и не удивился моему появлению. Ничего страшного, как оказалось, не произошло. Все очень просто – старпом ходил штурманом в этих водах уже девятый год, – но сейчас его удивляло одно странное обстоятельство, и он решил поделиться наблюдением с капитаном. В это время года, в Бенгальском заливе ни разу не было такой тихой погоды. Ни одной записи в лоции о штиле и спокойном барометре. Но та ночь обещала быть безлунной, и закат солнца был как никогда красив. Светило уже сильно погрузилось там, на краю Большой воды. И теперь там, на границе неба и воды происходило нечто: покойные воды потемнели, в них отражалась лишь светлая, слегка дрожавшая, дорожка. Небо наливалось тяжелой синевой, и только в том месте, где плавилось в воде солнце, там все вокруг него еще играло прозрачным, теряющим силу цветом сока сладкой красной лимы, ягоды моего острова. Сейчас солнце по цвету было схоже с желтком яичницы, что умела пожарить на горячем камне пышнотелая Мати. Когда рыбаки возвращались с уловом на берег, старуха угощала запеченной курицей, но старику готовила яичницу. Мне не нужен был бинокль для того, чтобы заметить, что наша яичница на горизонте слегка подгорела, не успев раствориться вдали, оставив едва заметную полосу дымки.
 Капитан повернулся в мою сторону. Я заметил, что он хочет о чем-то спросить. Дождавшись, когда на меня обратит внимание старпом, кивнул головой. Симеон, глядя мне в глаза, спросил:
– Как тебе понравился Индийский океан, Айпуго? – мне показалось, что называть Большую воду безликим «океаном» для моряка, для человека, живущего здесь, в большом мире – нехорошо. Надев маску «океана» на мир Большой воды, моряк, простой человек теряет сущность этого огромного мира, многое теряет под невидимой личиной. А это значит, что очень многое из всего происходящего в этом мире так и остается незамеченным под маской.
– Это красивый мир. Здесь можно жить, – я ответил так, чтобы капитан Нолмар смог задать вопрос, который его мучил. Он не напрасно наблюдал за моим лицом.
– И что вы думаете о погоде сегодня?  – У меня был ответ на этот простой вопрос капитана. Я не хотел вновь напоминать Нолмару о более внимательном наблюдении за погодой в присутствии младшего офицера и рулевого на мостике. Старпом, конечно, человек подневольный, промолчит, а вот этот рулевой, уверен, слыхивал здесь, во время многочисленных своих вахт очень многое.
– Океан…, – мне не хотелось высказываться об отношении к этому выражению, я просто решил не ставить лишних границ в отношениях, – океан, мсье, очень большой. Он иногда тоже отдыхает. – Смотрел капитану в глаза и понимал всю разницу между нами…

Через два часа ночь опустилась на мир. А после полуночи, когда сменилась вахта, Большую воду окутал туман. На родном острове мне приходилось видеть его разным. Но сейчас… Сейчас опустилась тьма. "…Pas d'étoiles... Pas d'eau... Pas de bruit..." Казалось, мгла поглотила не только небо, но и воду, не позабыв о звуке. Не осталось ни звезд... ни воды... ни звуков... Я был готов к тому, что нас ожидает туман – мне это сказала легкая дымка на закате, – но сейчас нас ожидало что-то еще. Капитан вновь поднялся на мостик. Штурман Йорк сказал ему что-то тихо, капитан кивнул головой и оглянулся на рулевого. В ту ночь на вахту заступил Якобс. Кривой Леонард, заслуживший это прозвище за свой сломанный нос – каждый раз, когда он сходил на берег, умудрялся найти для себя приключение, – невысокий, немолодой и молчаливый человек, с которым, похоже, было непросто справиться в заварушке после выпитого за столом.
Капитан Нолмар взглянул на карту. Штурман доложил о состоянии машины. Но я заметил, что они оба были напряжены – в плотном тумане, когда сильные прожекторы не могут осветить даже механизмы баковой палубы, а команды голосом теряются в трех шагах – движение даже малым ходом было похоже на шаги слепого. Длинные гудки тяжелого звука мало успокаивали – в этом районе Бенгальского залива находились другие