Рыбачий

борта, конечным пунктом которых был Цейлон. Легкий шум машины прерывался басом сигнала, который вязнет, казалось, растворяется, успев недалеко улететь в плотном, с соленым запахом, тумане. Иногда снизу, оттуда, где все еще была поверхность воды, доносились странные звуки. На моем острове рыбаки часто называли это голосом моря. Но теперь к этому голосу подмешивалось что-то еще. Доброе…
Прошло какое-то время, в шорохе морских волн я стал различать дыхание моря. Мне стало интересно, сейчас нельзя было уходить с мостика, сейчас надо было наблюдать.
Из рубки вышел капитан с трубкой в руке. Нолмар нервничал, но не подавал вида.
– Вы видели когда-нибудь такой туман?
– Нет, Пауль, – я принял капитана в свой круг, – такого тумана на моем острове не было. Здесь все не такое. Здесь даже звезды чужие.
– Вы… хотели что-то сказать, там… в рубке.
– Ты… – на борту, как на острове – все братья, – по глазам капитана увидел, что он меня понял. – Вчера днем, Пауль, было жарко и душно, а сейчас пришла… – Я не успел закончить фразу, как произошли сразу два события.
Палуба под ногами плавно, но ощутимо ушла из-под ног влево, из-за борта раздались странные звуки. «Пф-фф, ш-шш… пф-фф, пф-фф, ш-шш…» Капитан открыл дверь рубки: «Машина – Стоп!» А я уже нашел в своей памяти эти звуки – это были живые голоса.
– Механик! – Нолмару селектор ответил не сразу.
– Здесь механик, капитан.
– Осмотреться в машинном! Доложить!
– Слушаю, капитан.
Но тут палуба резко отвернула направо, и что-то глухо, продолжительно ударилось в левый борт. Вахтенный штурман отдавал распоряжения по связи. Я посмотрел на рулевого. Кривой Леонард, удерживая штурвал левой рукой, правой, зажав нательный крестик пальцами, поднес его к губам. «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…» По селектору ответили: «В машинном порядок, капитан! Трюмы проверяют… Всё…» – «Принято, Ливен…» Тут снова получили ощутимый удар справа; судно ответило громким, протяжным гудком. «…Он покоит меня на злачных пажитях…»
– Рано читаешь, Якобс!
Штурман что-то говорил капитану, но я уже знал, что нужно делать. Когда палуба корабля начинает без видимых причин рваться из стороны в сторону, команде лучше держаться спокойно. Спустился вниз, и теперь возвращался из кают-компании с бульоткой в руках – довольно остроумным приспособлением для того, чтобы горячий кофе не остыл, пока его хозяин где-то слегка задерживается. Труднее всего было теперь перешагнуть через довольно высокий комингс, придерживая дверь локтем и сохраняя равновесие. Еще один только раз судно вздрогнуло, но странные звуки все еще можно было услышать в отдалении. Два матроса с фонарями пытались что-то увидеть за бортом. Заметив меня с бульоткой в руках, с призрачным спиртовым огоньком под начищенным до блеска серебром сосуда, они проводили меня взглядом, принюхиваясь к едва уловимому аромату напитка, посторонились, освещая мне дорогу фонарями. Когда я подошел к рубке, дверь распахнулась, радист, придерживая ее рукой изнутри, пропустил меня, бросив взгляд на горящий огонек, улыбнулся и удалился с блокнотом в руке, закрыв за собой дверь. Радист дружил с коком. А это значит, что мой выход не останется незамеченным командой.
Пока меня не было, в рубке побывали помощники капитана, механик и боцман. Получив указания, ушли все, кроме старпома и механика.
– Как вам удалось, старший матрос Айпуго, не расплескать кофе? Кок мне уже пожаловался, что потерял почти весь бульон, который он готовил к обеду, ¬– капитан сейчас говорил не своим голосом. Он был слегка раздраженным. – Что же… Довольно своевременно.
С торжественным видом я поставил, словно драгоценный потир, свою ношу на свободную тумбочку в шаге от рулевого Якобса, стоявшего на вахте – он смотрел на меня, слегка приоткрыв рот. Наш механик, немного растерявшись, открыл небольшой шкафчик и достал чистые чашки – похоже, церемонии здесь происходили довольно часто, – построив их в одну ровную линию.
– Ну и как тебе… сегодняшний вечер? – в голосе капитана звенело волнение. Он встал напротив меня и теперь его глаза изучали мое лицо.
– Я могу вас поздравить, мсье капитан – мы были приглашены на свадьбу Ма-Таа. Все веселились.
Похоже, капитан Нолмар стал о чем-то догадываться, но спросить напрямую было не в его силах.
– Ну что же… Остается только поздравить этого… м-м-м… Ма-Таа. А кто это?
– Мсье, он очень велик, он не мог посетить лично, и, к радости нашей, он уже уплыл. – Мельком взглянул на вахтенного Леонарда. Его рот раскрылся еще больше, а лицо излучало неизвестное чувство.
– Мне кажется, капитан, я знаю, о чем говорит наш друг. Я узнал эти голоса, Пауль! Это киты! – Старпом Симеон Бремер раскрыл все карты.
Думаю, редко слышали стены этой рубки такой смех, как в то раннее, предрассветное время, когда на востоке уже начинало теплиться то место, где начинается день. Небо там проникалось светом, плотный туман постепенно сбивался клочьями и тихо растворялся, оставляя после себя влагу на всем, куда только мог добраться. Когда солнце поднялось повыше, штурман объявил, что берег Цейлона на горизонте.


Идти вдоль берега незнакомой земли – занятие для впервые попавшего под сень такого занятного, но и столь же убогого края – становится испытанием, требующим напряжения не столько воображения, но сколь угодно великого терпения. Внизу плещется темная вода, отражаясь от борта невысокими волнами с пенными гребнями, белые крикливые птицы, присматривая за судном, провожают нас, словно указывая дорогу все дальше и дальше, неожиданно пропадают, потеряв вдруг всяческий интерес. Мне трудно было оторвать взгляд от этой картины – по правому борту, за узкой, душной полосой прибоя и тонкой лентой золотистого песчаного берега толпились хижины, укрывшись неровной чередой под перистыми верхушками высоких тропических деревьев, в разные стороны склонившимися над светлой водой близкого берега, над неровными крышами жилищ нищих своих обитателей, под жарким солнцем Цейлона. Вдалеке от берега, в глубине острова трудно было что-либо увидеть из-за нависшей там нездоровой дымки. И только дальше, прямо по курсу, в той стороне, где был порт, тяжко громоздились на берегу какие-то развалины, по воде сновали длиннотелые лодки под косыми парусами, а на мысе, выбежавшем мористее на свободную воду, словно игрушка для всех ветров, стоял старый маяк.
– Давно еще в этих местах, там, в устье реки построили свой поселок сингалы. – Старпом Бремер после нелегкой вахты, набив трубку табаком, раскурил ее, устроившись в шаге от меня под ветром. – Ты скоро эту реку увидишь. Вернее, то, что от нее осталось. Построили поселок и стали ловить рыбу в море. Продавали, меняли, чтобы жить. Выше по реке, в середине острова есть горы. Говорят, сказочно богатые. Потом, – п-п, п-п, – пришли арабы. После арабов – турки, римляне. А, может быть, наоборот, турки были первые – никто уже не вспомнит. Как появились чужаки, – п-п, – так появилась нужда, за нуждой – беды. Да-а… Так вот что я хочу тебе сказать, парень. Ты хороший человек, многое повидал и узнал. Так вот и знай, матрос, что богатство в слабых руках завсегда становится приманкой для сильных. Много веков сильные грабили народы острова, вывозили все, что только возможно, – п-п-п, – за бесценок, оставляя здесь нищету и горе. И эта куча камней, – старпом указал пальцем на развалины, – эта куча камней, получается, стала памятником по тем временам. Правда, и сейчас оно не легче. Да ты и сам скоро все увидишь.
Я слушал Симеона, и вспомнил свой родной остров.
– На моем острове не было ни золота, ни камней, но пришли чужаки и все поменялось. Народ стал подневольным, наши святилища разрушили, установили свои законы, а потом пришли болезни и новая вера. Наши шаманы не отреклись. Укрылись от чужаков. Решили сохранить наш народ. Старшие сыновья должны уходить в чужой мир, не забыв свою веру, но оставляя после себя частицу нашего острова в чужом народе. На острове был миссионер – отец Франсиск, – он учил наших детей чужому языку. Чужую веру приняли не все. Это – не новый амулет. К аку-аку не доберется.
– Похоже, этот ваш отец Франсиск – хороший человек. Таких осталось мало. – Симеон не знал мою историю, а я не хотел посвящать других в этот наш круг.


Порт встретил нас странными звуками. Они напомнили мне голоса рассерженных диких ос в гнезде на высокой пальме. Слабые людские голоса тонули в обрывках неживого скрежета, глухих ударах, шипении пара, исходящего из странных механизмов, медленно ползающих поверху портового причала под клубами грязного дыма. Большие и малые суда занимали свои места в определенном порядке – у длинной, высокой каменной стенки, которая упиралась под углом с правой и левой стороны в деревянные причалы попроще, образуя удобное, защищенное от волнения Большой воды, место. Картину завершали два больших мола, уходящих в море, словно щупальца осьминога, оставляя проход в порт свободным. Большие лодки и катера, которым не хватило места у причалов, стояли на якорях довольно ровными рядами по правую и левую руку. Какие-то деревянные строения и каменные приземистые здания, механизмы, стрелы подъемников и мачты на своих местах были заняты работой.
Не знаю, но зачем-то я решил понаблюдать за погрузкой. Не потому, конечно, что у меня не было других занятий. Я мог бы сойти на берег и провести время до вечера, побродив по городу – мне сказали, что там есть на что посмотреть. Но я не сошел, и я остался. Сначала я смотрел… indifféremment… без всякого интереса. Когда работа приобрела… ton… характер, когда стал он проявляться в громких гортанных командах на неизвестном мне языке портовых грузчиков и жестах палубных матросов, лебедки на берегу взвизгивали от напряжения, а канаты и цепи гудели под тяжестью груза, меня это… capturé, захватило, не отпускало, но и не волновало сильно. Пожалуй, так смотрят на сильный дождь, не на ловлю крупной рыбы. Потом металлические платформы на пирсе подвезли партию… journaux… бревен, не бревен даже, а толстых стволов неизвестного дерева. Меня что-то привлекло, и я решил подойти ближе к раскрытому трюму, куда опускали бревна в очередности, понятной только исполнителям. Палубные матросы передавали команды трюмным, а те, работая в полумраке словно черти, выкрикивали «alto», «basso», иногда щедро приправляли их странными словами. Я прикоснулся к очередному стволу, на короткое время повисшему над пастью трюма. Мне никогда не приходилось видеть таких больших деревьев. Они смело считались бы великанами, сравни я их с теми, что видел раньше – толстая, бугристая кора покрывала темную, почти черную плоть, схожую скорее на камень или железо, источающую тонкий пряный запах разогретого сладкого сока, но холодную, словно гладкий камень идола. Этот аромат я нашел в своей памяти – осенью женщины собирали тяжелые, сочные плоды плебса на моем острове и вываривали из него сладкий как мед ахран. На торце холодной плоти когда-то живого дерева видны были неровные следы безжалостного, острого железа и надписи мелом.  Прозвучала очередная команда, массивное бревно мягко тронулось с места, нависла на мгновение над трюмом, покинула яркий свет солнечного дня.
Старпом Бремер