Рыбачий

странных одеждах. Писарь записывал что-то на желтом папирусе. И погонщики, и моряки работали ловко, без суеты. Лица людей уже блестели от пота, что выступал под нещадными лучами солнца, жилы на руках напрягались, стертые в пыли ноги мелькали перед глазами, все реже раздавались голоса, смешиваясь то и дело с ревом верблюдов. «Проснись, моряк!» – я услышал женский голос за спиной и оглянулся. Но вокруг меня уже ничего не было: ни каравана, ни кораблей, ни людей. Только серая стена тростника стояла строем, слабо освещенная полной луной. Шелест зарослей мешал мне разобрать слова знакомого голоса: «Проснись же!» – прозвучал он громче, и тут я открыл глаза: очень близко от моего лица находились чьи-то чужие глаза. Я даже почувствовал нездоровое дыхание чернокожего человека, но они уже широко раскрылись от ужаса; человек что-то крикнул, в один миг откинул свое тело и опрокинулся на спину в шаге от меня. И меня оглушили…

– Вот, что я хочу тебе сказать, Пит, – я видел, что рассказ совсем не утомил Рому. Но заметно было его волнение душевное. Я почувствовал это, глядя в его глаза, и сейчас, в такой момент, он станет говорить, как на свидании со своей совестью, – теперь я твердо уверен, что у каждого человека есть спаситель. Плохой человек или хорош, но каждого в самую тяжелую минуту, когда пропала даже видимость спасения, когда белая птица Агу уже раскрыла свои крылья над его головой, ему дарована будет еще одна дорога, потому, что она, мудрая Агу, все видит, и, может быть, бросит несчастному свое белое перо. Я не мог видеть, что произошло после того, как меня оглушили. Это мне рассказал мой капитан Орест Петерс. А дело было так…

Рома снова задумался, словно перебирая страницы памяти прошлого. Я сидел напротив него, ящик с инструментами был давно собран, ветошь убрана в мешок, а корпус механизма тускло поблескивал под светом лампы-переноски. Я мог слушать его еще долго. Меня удивляла его речь. Похоже, он говорил правду, когда сказал однажды, что был лучшим учеником в школе при миссии у отца Франсиска.
– Значит, Dorama бросила якорь возле северного берега Сокотры у Тамариды вечером, на закате. Небо вновь стало затягиваться тяжелыми облаками. Волнение позволяло экипажу, откачав воду и плотно задраив люк первого трюма, отправиться отдыхать после команды капитана. Вахта в тот раз была сложная, все были измотаны; тогда мы уже стояли под защитой острова, но волны за бортом шумели. Как голодный Сикотро Синх. Они напали на нас, когда свет еще не подарил нам новый день. Подкравшись словно дикий зверь, они обнажили свои зубы. Решив взять нас тихо, пираты работали ножами. Вахта отбивалась, как смогла, до конца. Потом пираты спустились вниз. Экипажу там тоже досталось. Пиратам никого не удалось захватить. Оставшиеся в живых матросы с ранеными на руках отступили в машинное и заперлись там. И тогда пираты стали делать то, что умеют лучше всего – грабить. Но взять смогли немногое. На меня натолкнулся молодой негр. Похоже, он никогда еще не видел людей моего рода с рисунками на груди. Он стал рассматривать меня, и тогда моя Манавай разбудила меня. Я широко раскрыл глаза, и негр, испугавшись моего взгляда, громко закричал, а меня оглушили чем-то тяжелым.

       Крепко связанный, я очнулся только на палубе пиратского судна. Едва поднявшись, солнце утонуло в дымке и не могло ярко осветить безрадостную картину – недалеко за кормой пиратского судна виднелось дымящийся корабль с редкими всполохами огня. Потом началась какая-то суматоха, пираты забегали по палубе, и прогремели первые выстрелы… Это подошла Olympia: Петерс тоже собирался здесь, под берегом, переждать шторм, но, наблюдая в бинокль как пираты спешно покидают судно, решил пойти на сближение и пошел на абордаж. Пираты, увидев хорошо вооруженную команду, сдались быстро. Пожалуй, Петерс знал о дурной репутации этого района Эритрейского моря, заранее приготовился к встрече – держал на судне оружие. Правда, говорил, что это всегда запрещалось, но всегда, как правило, оговаривалось.
       Потом группа матросов боролась с пожаром, искала выживших. Капитан связался с берегом. Помощь не могла подойти быстро из-за усиления шторма. Приказали оставаться на месте до прибытия. Доктор осмотрел мою голову, сделал перевязку и дал капитану короткое время для объяснения. Так я познакомился с Орестом Петерсом.

Рома внезапно замолчал, словно забыв финальную сцену своей истории. Он сидел, опершись спиной на стену судового помещения, а руки спокойно лежали на коленях. Он что-то внимательно разглядывал на противоположной стене. Я даже повернулся, и стал глазами искать объект его внимания, но ничего не нашел и неожиданно спросил:
– А экипаж?! Что случилось с теми, кто заперся в машинном отделении?
Лицо Ромы как-то странно изменилось, он закрыл глаза и тихо произнес:
– Когда спасатели закончили осмотр моего судна, тут же доложили капитану Петерсу о том, что живых не обнаружили. – Рома с волнением посмотрел на меня и продолжил. – Их всех, взломав дверь, нашли внизу, Пит! Птица Агу решила не разбрасываться своими перьями… Всех пиратов – раненых и убитых – военные забрали к себе на судно. Один только человек с черной кожей был найден на палубе умершим естественной смертью. Доктор спасателей осматривал его и удивлялся: молодой, а умер от разрыва сердца. И глаза не в порядке.
– Что у него случилось с глазами?
– Его глаза были широко раскрыты. Будто перед смертью он увидел нечто необычное для человека. Перед своей смертью, Пит, он посмотрел в мои глаза. У меня это с детства, дружище. Если меня внезапно разбудить, я открываю глаза, а мои зрачки начинают сами по себе расширяться и сужаться. В детстве, на острове я иногда так пугал своих приятелей. Им, наверное, это нравилось. А я с тех пор всегда нахожу место, уединенное для сна. Я вижу, Петер, ты справился с работой, – голос Ромы поменялся, и Рома стал нашим Ромой. – Я немного задержал тебя.
*******

22 апреля 1936 года
…неторопливый ветер тревожит покой моря. Яркая лазурь высокого неба. Выцветший под солнцем древний скалистый берег. В отдалении он обрывается в море. Узкая полоска светлого песка. Показался старый парусник. Двухмачтовая каракка под странными парусами приближается к берегу. Они не странные! Они почти все истлели. Судно подходит ближе к берегу. Здесь вода имеет красивый зеленоватый оттенок. Летучий голландец вот-вот врежется в прибрежную отмель. На фок-мачте – черный флаг! Громко гремит якорная цепь…
       И я просыпаюсь…
В кубрике полумрак – горит, как положено, ночное освещение. Кто-то подошел к бачку с водой и уронил металлическую кружку. Еще рано. Еще можно попробовать заснуть. Шведские койки на судах на удивление жестки. Верно, специально так задумано. Чтобы не рассчитывали на долгий сон. А подушки… Подушки схожи с матрасами ¬– такие же лепешки, только тоньше. К тому же, как оказалось, если их все-таки попытаться взбить, придать им мало-мальски пышное состояние, внутри у них начинает что-то шуршать и поскрипывать при каждом вздохе. Я пытаюсь немного задерживать дыхание, но вскоре мне надоедает эта игра в перетяжки. Возвращаю этому спальному предмету его прежнее состояние. Но теперь мне начинает казаться, что мысли мои начинают как-то странно втекать в голову, совсем как в далеком детстве, когда я спал в доме старого Сомса – шел дождь, вода стекала по новой крыше, попадала в желоба и хлестала струей прямо в большую бочку. О чем же я тогда подумал? Ах, да! О зеленом. Так вот что имел в виду Рома, когда рассказывал об Эритрейском море. Оно действительно зеленое, когда его не беспокоит сильный ветер. Еще вот что запомнил – Рома как-то странно сказал о высоком тростнике, залитом кровью. Возникло сравнение, и оно таило в себе что-то страшненькое. Я помню, с какой интонацией Рома пересказал историю старпома. Здесь можно поспорить, но самый простой ответ действительно был связан с кровью. Здесь говорилось о войне. Капитан Траугут рассказывал нам о самых удобных морских путях в старинные времена, о спорах, о битвах за право обладать ими. Как много интересного знает и помнит Рома. Надо будет при случае получше расспросить его. Он человек добрый. Островитянин. И что-то он еще упоминал… Вспомнил! Аку-аку… Кто это? Или что это? Я стал думать об этом. Мысли роем вились вокруг и тут же улетали от плоской подушки, не желая выстраиваться даже в самые короткие цепочки. Надо будет поразмыслить на вахте, если, конечно, смогу. Сегодня штурман обещал взять меня вторым номером для наблюдения. Вчера ему понравилась моя работа. Он диктовал числа, я записывал их, а потом мне надо было найти правильный ответ – координаты. Место судна по измерениям высоты Солнца в полдень.
Я успел еще о чем-то подумать, но мысли мои устали витать над головой без посадки, и я незаметно заснул. До подъема оставалось минут сорок…


... – И что?! Он так и сказал? – сказал Олаф, глядя на африканский берег на закате. – А ты? Ты, как всегда, конечно, промолчал. Ты только посмотри, какая красота! Прямо Моне какой-то. – Олаф широко развел руки в стороны, будто обнимает живописную картину или показывает мне эту красоту.
– А что я мог сказать? – я вдруг представил, чем мог закончится тот диалог. Мой и старпома. В тот раз ситуация, казалось бы, была простая: я снимал высоты Солнца, а штурман Дэн Джонсон записывал их в блокнот. Закончив третью серию замеров, я стал наблюдать, как штурман начинает обрабатывать данные. Я заметил тогда, что Джонсон редко смотрит в Морской альманах. А без этого справочника нельзя закончить вычисления. Я напомнил Дэну об этом упущении. Он внимательно посмотрел на меня, положил карандаш на стол, его роскошные усы, как мне показалось, еще сильнее распушились. Вы, говорит, еще молодой моряк; я, говорит, не могу работать перфектно. В моей памяти почему-то всплыла старая страница из Морского устава Петра Великого, ну я и бабахнул: «Дабы всякий чин знал свою должность и неведением не отговаривался». Вот тут-то и случилась та заминка, которую я так и не понял. Первый помощник встал, при этом он, вдруг, показался мне еще выше своего роста, лицо его сделалось строгим, и он сказал: «Herregud! А я еще переживал, что настоящих моряков больше не будет! – Джонсон положил свою руку на мое плечо. – Теперь я займусь твоим обучением, юноша!»
– Вообще-то, надо сказать, у тебя странная манера разговаривать с офицером. Смотри! Дельфины! –По левому борту наше судно сопровождали дельфины. Они видели нас, приближались к судну, выпрыгивая из воды, вновь ныряли. На небольшой высоте по-над кромкой берега, улавливая встречные потоки ветра, нас сопровождала стая больших белокрылых птиц.
– У тебя все в порядке, Оле? Ты сегодня какой-то бледный, – Олаф явно был не здоров.
– Ерунда… Не обращай внимания. Пройдет.
– А кто такой Моне?
– Француз. Художник. Клод Моне признанный мастер, – ответил мне Олаф, не отрывая взгляда от больших птиц. – Как же здесь красиво… И что, Дэн больше ничего не сказал?
– Нет. Ничего. Только он при мне провел все вычисления с Альманахом, строго, как на экзамене. Все точки сошлись. Ну, конечно, в пределах допустимой ошибки. Понимаешь, Оле, он, оказывается, многие данные просто помнит – ходил здесь