Рыбачий

часто и с нашим капитаном, и раньше с другим. Вот так, механик.
– Ладно, Пит. Баста! Хватит о природе. Теперь слушай и постарайся не перебивать. А дело вот в чем. Тенериф помнишь? Бункеровку. Так вот… Мой механик Берг сошел на землю на день. У него в порту и в городе много хороших знакомых, которым можно верить. А эти знакомые все работают в порту. Они все в один голос заявляли Арнольду, что в порту часто останавливаются немцы на торгашах. Самое интересное – эти суда приводят аргентинские команды и перевозят сельскохозяйственное оборудование из-за океана. А здесь команды заменяются на немецкие, которые уходят в испанские порты и еще куда-то на Балтику. В неделю три-четыре борта. Ящики разные, но все тяжелые. Когда Берг невзначай, просто так спросил, зачем, мол, так много косилок испанцам, ему посоветовали не спрашивать при ярком свете. Один молчаливый дружбан подошел к Арни на улице, отойдя два квартала от бара, прямо сказал: «Не суйся в это дело. Голову потеряешь…» И еще одно. Наш радист по службе ни с кем кроме капитана не разговаривает, а портовый слухач рассказал кое-какие испанские новости. Что-то там боши замутили. Ты что-нибудь слышал об этом?
– Нет, Оле. Рядом со мной людей много, но они все такие молчаливые. Можно спросить у капитана. Нужна только зацепка. А ты серьезно думаешь, что…
– Да! – перебил меня Олаф. – А с Петерсом эта твоя затея интересная. Попробуй.
– Тебе надо обратиться к врачу, Оле. Твой вид… Мало спишь? Или много работы?
– Ты умеешь задавать красивые вопросы, Пит. Извини, мне на вахту. Механик решил выучить себе достойную смену.
– У меня сегодня капитанская вахта.

Я хорошо помню ту капитанскую вахту. В ту прекрасную ночь на мостике кроме капитана был еще и старпом. Я стоял на своем месте, следил за компасом. У меня в голове, где-то рядом с сознанием звучал голос Олафа. Почему-то его тревога передалась и мне. Стал вспоминать все странности, факты, замеченные в последнее время. И тогда меня удивило то, что Орест Петерс, капитан судна Olympia, поставив на вахту старпома Дэна Джонсона, на мой взгляд, занимался внимательным созерцанием ночного океана. Ночь была, как я уже говорил, тихой, безоблачной. Недавно поднялась полная Луна и осветила шкуру Большой воды, живущей своей жизнью, задремавшей до поры под ласковым лунным светом. Штурман закончил свое дело за столом, подошел ко мне и зачем-то посмотрел прямо по курсу. Ясное дело – он «знал свою должность». По негласному приказу нес ночную вахту за капитана. Не успел я тогда закончить эту нехитрую мысль, как боковым зрением уловил движение Ореста. Так бывает, когда на прогулке по лесу вдруг услышишь соловья, остановишься, а он, бродяга, накручивает свою песню, словно на пластинке, и оторваться нельзя, и дальше не шагнуть – шумнешь, наступив на сухую ветку, – замолчит певчая птаха, но ненадолго, потому что ему надо допеть до конца куплет любви своей к жизни, к робкому теплу весеннему, ко всему тому, что так зыбко в этом мире. Капитан Петерс явно тогда что-то заметил за правым бортом судна, застыл на месте, стараясь не потерять из виду точку наблюдения. Штурмана рядом со мной уже не было, поэтому, бросив взгляд на компас, я повернул голову направо. Примерно в двух кабельтовых от судна на поверхности воды я заметил нечто, что нарушало ее ровный с легкой рябью рисунок. Что-то рассказывал нам капитан Траугут, я тогда вспомнил это вдруг. Я хорошо видел тонкую полоску черной спины подводного судна с невысокой рубкой. Потом там что-то стало происходить – сначала пропала, на миг блеснув, поверхность лодки, потом – рубка. Видение пропало.

       Я стоял тогда, словно преисполненный запретными знаниями, боясь выдохнуть, нагруженный тайной, воздух. Вот теперь мне придется самому решать, куда эти знания пришить, и, вообще, смогу ли я эти лоскуты показывать своему портному. Тогда я решил, как, пожалуй, делают большинство мальчишек моего возраста – надо ждать. Ждать, пока все либо само не вылупится, либо не найдется человек знающий, кому я могу доверять.
За работой день пролетел незаметно. Порядком уставший я решил подышать свежим воздухом океана, и вышел на палубу. Вечернее солнце очень выгодно освещает недалекий африканский берег. Там неровная полоса высоких барханов пустынного края удачно еще освещается уходящим солнцем, словно проводит границу между темнеющей уже водой и все еще светлым, словно выгоревшим, голубоватым небом с легкой поволокой дымки над морем разогретого песка.
– Красиво, неправда ли? – я не услышал, как подошел капитан.
– Красиво, – ответил я не очень уверенно.
– Нравится служба?
– Годится!
– Что еще можете сказать?
– Если честно, я … – начал было я, но меня прервал капитан.
– На судне, в команде всегда нужно быть честным, – капитан посмотрел на меня так, как смотрел старый Сомс, когда я говорил неправду. От этого взгляда я забыл вопрос, который придумал еще утром. – Вам нравится наблюдать?
Что я мог ответить по этому поводу? Надо говорить правду.
– В своем поселке я любил смотреть на море. Слушал. Замечал. Представлял, что будет на следующий день, пойдет рыба в сети или отойдет на глубину. Рыбаки даже спрашивали погоду. Никогда не промахивался.
– Очень интересно! – я посмотрел Оресту в глаза. Он говорил правду. – Я почти уверен, что Артур показывал вам в своей библиотеке серую папку с черным корешком.

И откуда только капитану это известно? Или… Получается, что он, ученик Траугута, тоже читал ту старую папку, которую Артур однажды положил нам на стол, а мы, развязав потертые тесемки, просидели потом до позднего вечера. Сгустились сумерки, Траугут запалил лампу над столом, и мы читали заметки на пожелтевших страницах – все то, что собрал старый капитан о подводных аппаратах. Начиная с древности и до наших дней.
– Так это была… – медленно начал было я, но Петерс меня перебил.
– Да! И точка.
– Тогда поче… – и меня снова перебил капитан.
– Я сказал – да! И точка, – капитан смотрел на мое удивленное лицо, на мой растерянный вид, будто меня остановили, не дав закончить шаг, и одна нога осталась над землей, и неизвестно еще, как скоро шаг мой завершится. Может быть, Оресту даже стало немного жаль меня, такого не очень сообразительного увальня. На его лице что-то неуловимо изменилось, но он не захотел показывать свою улыбку и спросил: – Вы еще с нами, Петер Сомс?
– Да, – ответил я и зачем-то добавил. – И точка.

На следующий очень поздний вечер, когда склянки не успели еще пробить конец дня, меня сонного растолкал Рома, буркнул что-то тихой скороговоркой, и, дав мне возможность натянуть штаны, рубаху и башмаки, вытянул из спящего кубрика в коридор и по крутой лестнице на палубу. Едва мы оба перешагнули через комингс, он выпустил мой локоть из своей цепкой руки, тихо произнес: «Тебя ждут…» Я таки успел схватить его за руку и спросил: «Где?..» Рома освободил свою руку: «На полубаке, по правому борту». Там меня ожидал капитан: «Не хочу, чтобы об этом узнал еще кто-нибудь. Пошли…» Орест тихо двигался по темной палубе, не оборачиваясь. Пройдя шагов десять, остановились. Капитан посмотрел в сторону еще не потухшего заката, указал мне рукой направление: «Она еще здесь. Смотри по-над водой».
Мне трудно было в темноте определить дистанцию до объекта. Небольшое волнение и луна за перистыми облаками позволяли мне разглядеть знакомый контур рубки. Немного выше, вероятно на короткой мачте, горел неяркий фонарь белого цвета. Потом он погас на несколько секунд, и вновь загорелся ненадолго. «Три секунды горит, потом семь секунд молчание… – тихо, словно боясь, что его может кто-то услышать, проговорил Орест. – Я заметил его в четверть двенадцатого. Почти случайно». Я смотрел на эти огни, так и не придумав разумную причину событий. Наверняка наше судно уже заметили с лодки прошлым вечером и сейчас мы ничуть не смущали сигнальщика. Сопровождает нас лодка намеренно или случайно? Если случайно, если мы здесь для нее помеха – это одно. Если намеренно, если есть какой-то интерес, то… У меня даже мурашки пробежали по спине от одной только мысли. Несмотря на это, я позволил себе все же продолжить не очень хитрую мысль. Если это делается намеренно, то здесь на нашем судне, выходит, есть тот, кому подается этот сигнал. Сейчас я не хотел размышлять на тему для чего этот сигнал. О том, кому и зачем подается весточка я сейчас рассуждать не мог – на судне мы с Олафом без году неделя, всех людей не знаем. Стоп! Я замер. У меня даже пальцы на ногах поджались от внезапно родившейся идеи. А идея эта мне показалась очень живучей. А что, если наше судно перепутали с другим, похожим? И как все это мне рассказать капитану? Да очень просто… Вот как рассуждал, так и расскажу. И точка!

Капитан наблюдал за лодкой, не отрывая глаз, будто боялся, что она, вдруг, исчезнет под водой. Пока я выкладывал свои выводы, Орест не проронил ни слова. Потом, вздохнув, тихо сообщил: «Эту лодку я впервые заметил, едва мы прошли Бискай. Или она ожидала нас для сопровождения, или они не уверены, что это мы. Шарада, однако». Вот тут я почувствовал, что настало время пересказать новости Олафа. Потом сам удивился, что эти новости не сильно удивили Петерса: «Радиста я знаю. Он учился вместе со мной. Берг? Арнольда тоже знаю давно. Ты видел его шрам? Механик заработал его, когда ему одному против пятерых пришлось отстаивать честь. Но эта история старая, к делу не относится. Надеюсь, Петер, ты знаешь, что такое честь. Эти твои новости я узнал из других источников. Вот что, Петер. Я подежурю здесь. А там, на ковре Айпуго можно подремать. Если что, дам знать. Ночь короткая. Думаю, они захотят уйти еще затемно».
Заснуть после всего пережитого я так и не смог. Ворочался на жестком ложе Ромы и думал. Потом, вероятно, уставший мозг отключился, и я провалился в темную воду. Я ходил по камням, искал выход, путь к свету и… очнулся за мгновение до того, как рука Ореста прикоснулась к моему плечу.
– Подъем, Петер… Хватит спать, – тихий голос капитана вернул меня из неглубокого сна. Прижав к губам палец, Орест махнул рукой. – Ти-хо!

Большая вода встречала рождение нового дня. Розоватая полоса неяркой еще зари красиво укрывала африканский берег. Океан на западе, небо над ним еще оставались в темноте, сопротивлялись прибытию близкого солнечного дня. Я не сразу нашел наш таинственный объект на поверхности воды. Капитан указал рукой направление, и я его увидел. Рубка лодки теперь казалась мне много ярче, фонарь не мигал. Словно опомнившись, что ее могут увидеть посторонние, она стала погружаться.
Мы сидели, спрятавшись за фальшбортом, и молча наблюдали, как верхушка рубки исчезла под водой, невысокая мачта с фонарем погрузились следом.
– Неужели они потеряли к нам свой интерес? – вслух подумал капитан. – Им же надо за нами присматривать. Ага! Я оказался прав. Они подняли перископ.
Теперь я увидел торчащую над водой палку. Издали эта штука показалась мне каким-то поплавком рыбацкой снасти, отягощенной снизу грузилом.
– Вчера вечером ко мне зашел доктор. В его санчасти лежит Олаф. Обморок на вахте. Кремер, конечно, доктор хороший, опытный, но у него возникли подозрения. Короче, зайди сейчас к нему, узнай. И вот еще что, Петер.