Рыбачий

Возможно, Олафа придется оставить на берегу, и ты захочешь остаться вместе с ним. Я тебя пойму, возражать не стану, хотя, по правде говоря, мне жаль терять вас обоих. Хорошие вы парни, Петер. Так иди же, иди! Мне тут надо еще подумать, – капитан задумался о чем-то, опершись на фальшборт.


Я постучал в дверь санчасти, и, не дожидаясь разрешения, тихо открыл ее. Не очень большое помещение делилось ширмой на две неравные части. В первой возвышался высокий стол – операционная, в меньшей, в углу стояло странное кресло с изломанной ногой-опорой светильника рядом, по углам – разные металлические шкафы. В шаге от кресла, на койке за ширмой лежал Олаф.
– У твоего земляка странный медицинский феномен, – негромким голосом начал разговор Кремер, тихо подойдя ко мне из своего закутка в дальнем, отгороженном перегородкой, углу. – Случай этот я нигде не встречал. Можно сказать, уникальный случай. Но есть одна зацепка – странный цвет склеры и суженные зрачки при холодной сухой коже. Согласно документам, вы попали к нам на судно в Риге. Сходили ли вы или он один на берег где-нибудь в течении рейса?
– Мы не успели еще. Работы много.
– Замечательно. Подобные приступы?
– Мы с детства дружим, жили в одном поселке. Ничего такого не помню. Не было.
– Вчера утром вы заметили что-нибудь странное с пациентом?
– Он мне показался бледным. Да! Он был бледен. Скажите, а это не опасно?
– Опасность заболевания можно оценить только при полном анамнезе больного. Я подозреваю infectio localis, что-то местного характера. Начал осмотр экипажа. Вы как себя чувствуете? Тошнота, рвота, понос? Голова кружится?
Я не стал торопиться с ответом, прислушался к себе, и ответил отрицательно.
– Я не могу провести аппаратные исследования, но… Если мои подозрения верны, предлагаю отправить его на берег. Здесь, в миссии, в Дакаре есть неплохая больничка. Они на связи с миром. Можно сделать все анализы и исследования.
– Похоже, у него нет выбора. Но я не могу бросить его здесь.
– Это ваше право, ммм… Петер Сомс, – ответил Леон Кремер.


Капитан связался по радио со службой порта. Доктор Кремер стал готовить Олафа. Мне пришлось отправится в кубрик за вещами Олафа. Вещей было немного – чемоданчик, подаренный Олафу дедом Теодором накануне нашего отъезда из поселка, и мой верный рюкзак, куда я уложил еще сухой паек на двоих на пару суток и две фляги с водой. Когда я закрывал рюкзак, в кубрик зашел капитан.
– Я обо всем договорился. Вас отвезут и встретят на месте. Хорошие люди. На всякий случай, если, конечно, вы не дождетесь нас, я записал вот здесь фамилию моего хорошего друга в портовом управлении. Просто найди и покажи вот это письмо, – Петерс смотрел мне в глаза и держал в руке конверт. – Я его не запечатал. Ты можешь прочитать. И вот еще одно. Это капитан, который сейчас застрял здесь, ожидая груз. Дней на десять. На него можете положиться, как на меня. В большом пакете – ваши документы.
Я взял два конверта и пакет из рук капитана. У меня было много вопросов, но выбрать самый важный было трудно. И я выбрал крайний.
– Я думаю, что Олаф не отказался бы вернуться к вам на обратном пути. Но я не знаю, как долго мы здесь задержимся. Да и дорога до Кейптауна не очень близкая. Когда он поднимется на ноги, мы обо всем подумаем и решим. Можем ли мы надеяться на встречу на обратном пути?
– Ты хорошо помнишь наш последний разговор, Петер? – Петерс взглянул на меня, а я уже понял, о чем капитан хочет сказать.
– Да, капитан.
– Тогда постарайтесь не задерживаться здесь дольше. Вы меня поняли? Десять дней. И не дольше.
Теперь в голосе капитана я услышал тревожные нотки.
– Да, капитан.
– Тогда прощай, Петер Сомс. Вас ждут друзья, – сказал Орест, протягивая мне небольшой кожаный футляр. – Я думаю, это вам пригодится. Ступайте же! – Капитан больше не сказал ни слова и вышел из кубрика.

На пирсе стоял автомобиль с легким тентом над кузовом. Негр-водитель сидел в кабине. Шофер о чем-то разговаривал с чернокожим полицейским в белой форме, стоящим под ярким солнцем, опираясь одной ногой на подножку. Я забрался в кузов, где доктор Кремер с Ромой пристроили на матрасе Олафа и сидели рядом по сторонам на каких-то мешках; полицейский со скучающим видом занял место рядом с доктором. Двигатель старого грузовичка завелся с первой попытки, и мы медленно двинулись по каменному пирсу. «Olympia» с командой, вышедшей на палубу, прощалась с нами…

26 апреля 1936 года
Старый грузовик двигался по тряской дороге. Мимо проплывали, стоявшие чуть поодаль слева и справа разномастные каменные дома с плоскими крышами. Все чаще стали попадаться верблюды, запряженные в громоздкие повозки с большими колесами. Доктор и Рома молчали, а я все думал, что пройдет короткое время и мне с Олафом придется остаться здесь, в чужом городе на краю Африки, в одиночестве. Решив не поддаваться плохому настроению, стал прислушиваться и присматриваться к картинкам вокруг. Вот справа показалась рыночная площадь. Все забито повозками с тюками, корзинами, клетками с живой птицей. Козы, огороженные плетеными заборами, в ожидании своей нелегкой участи; лежащие на пыльной земле, стоящие в тени под навесами, постоянно жующие верблюды и тощие на вид коровы. Говорливые торговцы, заезжие покупатели в длиннополых светлых одеждах, укрывающих с головы до ног каждого с самыми разными головными уборами. Голоса, гортанные возгласы, верблюжий внезапный рев, постоянный неясный шум на пыльной площади, хорошо замешанный с запахами неизвестных мне фруктов и овощей, ароматами специй, и ненароком появляющийся жизненный букет скотного двора. Мы проехали еще дальше и свернули за угол.

Не доезжая нескольких шагов до ворот, водитель зачем-то притормозил и остановился. Он повернул голову в нашу сторону и что-то сказал. Неожиданно доктор Кремер ответил. «В миссии недавно поставили новые ворота. Мы все гордимся ими!» – перевел доктор незнакомый нам язык. Мелькнула белозубая улыбка шофера и мы въехали во двор миссии. Пожалуй, этой работой неизвестного кузнеца можно тихо гордиться, подумал я. И тут же удивился порядку, как будто мы попали в другой город – два больших каменных здания, небольшая церковь, легкие деревянные бараки, выкрашенные в белый цвет, и навесы, разбросанные по территории, огороженной забором. Дорожки с высаженными деревьями, бросающими тень темными пятнами на скамейки под ними.

Машина со скрипом затормозила возле двери с белым флагом. Из двери вышла молодая чернокожая девушка в белом строгом халате и шапочке. Она дождалась, пока доктор Кремер подойдет к ней, что-то тихо ему сказала и сделала пригласительный жест.
Доктор махнул рукой, Рома легко взял Олафа на руки и понес вслед за сестрой милосердия.
– Пойдемте, Петер. Сестра Зои устроит Олафа. Отца Тернеция срочно вызвали, он скоро вернется.
Я захватил наши с Олафом вещи и вошел в прохладное помещение. Откуда-то сверху сюда, внутрь здания проникал солнечный свет. Он приятно ложился на серые стены и светлый каменный пол коридора. Я поднял голову – на крыше были встроены окна с разноцветными стеклами.


Я в жизни не мог себе представить, что увижу своего лучшего друга на белом столе, укрытого до подбородка белой простыней, в прохладном кабинете, который назвали по старой традиции, дошедшей еще с времен Парацельса или Леонардо. Надо, правда, сказать, что, как Парацельс, так и Леонардо да Винчи, были, в общем-то, неплохими анатомами, и разбирались в устройстве человека не хуже, чем в химии, академическом рисунке или механике. Но… смотровой кабинет и мой друг… Такое соединение понятий не вмещались в моем сознании.
Сестра Зои, заметив мое состояние, подошла ко мне, дотронулась до моего локтя:
– Ваш друг живой. Просто он не может реагировать на раздражители. Его организм заблокировал это крыло сознательного. И пытается самостоятельно найти выход. Он борется, – я повернул голову и посмотрел на девушку. Мне хотелось крикнуть, сказать ей о том бреде, который она только что сказала. Но голос этого создания милосердия никак не связывался с моим представлением о чем-то негативном, что может нести вред или, еще хуже, – опасность.
– Вы уверены, что здесь ему могут помочь? – похоже, мой голос выдавал мое состояние. Девушка теперь взяла меня за руку.
– Здесь он сможет вернуться, – наверное, так нежно при встрече говорил бы ангел. Или любящая женщина. Не знаю…
– Так где же доктор? – теперь голос мой прозвучал требовательно. Мою руку отпустили.
– Он за вашей спиной, юноша…

Я резко повернулся. Увиденное мною поразило меня не меньше, чем состояние друга. За моей спиной стояли доктор Кремер, Рома и еще один человек. Этот человек являл собою поразительную противоположность стоящему рядом Роме. Незнакомец был на голову выше, с худощавым, можно сказать, изможденным телосложением, темнокожим человеком с удлиненным лицом и такими его деталями, как та маска, которая висела на стене корчмы старого Юста в моем поселке. Словно неизвестный мастер вырезал его лицо из ствола темного ореха, позабыв о деталях, добавив лишь складки страдания. Более всего меня поразили его глаза. Большие глаза, чуть глубже посаженные, чем у других людей, но от этого взгляд у незнакомца казался более пронзительным из-под густых седых бровей. Белая рубаха скрывала тело человека почти до пола, оставив открытыми только большие ступни его, словно корни того темного ореха.
Человек что-то сказал. Голос его был немного суховат, но красивого оттенка. Сестра Зои перевела:
– Пристальное разглядывание человека может стать дурной привычкой молодого человека, – тихий голос Зои передал смысл фразы и заставил меня смутиться. Я сразу не нашел, как ответить и брякнул:
– Извините.
Человек ответил сразу, как стрелка компаса, если почувствует рядом железный молоток плотника.
– Не стоит извиняться. Мы все здесь временно живем, – перевод Зои показался мне немного странным. Ну и пусть! Пускай развлекаются.
– Вы сможете вылечить моего друга?
– Если не возражаете, я начну свою работу, – сказал доктор и подошел к столу.

Доктор Кремер тихо о чем-то переговорил с сестрой Зои, Рома сказал, что оставляют меня здесь и желают выздоровления Олафу. Кремер и Рома вышли, а сестра Зои заняла место за столом напротив очень странного доктора.
Мне никогда не приходилось наблюдать за работой врача в больнице. Меня оставили здесь, хотя могли вежливо попросить выйти. Подвижные пальцы доктора привычно ощупали голову пациента, шею, грудь. Правая рука надолго задержалась на запястье, прислушиваясь к пульсу. Будто вспомнив, что я все еще остался в кабинете, доктор что-то тихо сказал сестре Зои. «Вы можете называть нашего доктора доктором Мгобо. Вас ему не представили, но ваше имя ему известно. Доктор Мгобо сожалеет, что вынужден общаться с вами, повернувшись спиной. Ему попался интересный пациент», – пока сестра Зои доносила до меня устное послание, пальцы доктора Мгобо простучали грудь, ощупали живот. Ступни ног особенно заинтересовали его. Неизвестно откуда появившейся в руке короткой иглой доктор стал легко колоть пальцы, пятки, выбирая строго определенные места. Потом игла исчезла, и доктор решительно вернулся к голове. Посмотрел в