Рыбачий

глаза, низко пригнувшись, прислушался к дыханию.
Потом Олафа оставили в покое. Доктор отправился к умывальнику и занялся своими руками. Сестра Зои подошла к Олафу и зачем-то укрыла его лицо легкой белой салфеткой.
– Это зачем?
– У каждого доктора есть свои секреты лечения. Я закрываю лицо пациента для того, чтобы недуг, который скоро будет удален из организма пациента, не смог вернуться, узнав его. А теперь я провожу вас, Петер, в вашу комнату. Лечение продлится некоторое время.
Нет более тягостного времени, когда приходится искать себе занятие, зная, что рядом неизвестный доктор занимается «удалением недуга из организма» старого друга. Небольшая светлая комната, жалюзи на окне, деревянный стол и два стула, полумягкая казенная койка, тумба с бельем и умывальник в углу за дверью. Сухой, при жизни бывший очень красивым, цветок в стеклянной вазочке завершал убранство моего временного пристанища.

События последнего дня выбили меня из привычной колеи. Теперь мне оставалось только ждать. Я развязал вещмешок, чтобы достать флягу с водой, и натолкнулся на последний подарок капитана – футляр. То, что я увидел внутри кожаного футляра сильно удивило меня. Уже в то время мне было точно известно, что такие вещи ни при каких обстоятельствах не дарят и не передают даже на время. Внутри футляра лежал хронометр. Я вспомнил, как Орест Петерс передал мне этот футляр и что-то еще сказал. И тогда еще мне показалось, что капитан что-то важное хочет передать, но он сам до конца еще не был уверен в том. Я стал вспоминать… «Я думаю, это вам пригодится», – вот, что он сказал. Но сказал таким тоном, словно намекал на опасность, которую я еще не заметил, но должен поторопиться с возвращением. И даже срок назначил. Десять дней! Но хронометр в подарок. Это уже перебор. А если это не подарок? И вручил его Орест Петерс, можно сказать, в последний момент. Что это значит? Я еще размышлял некоторое время с хронометром в руках, но так ничего пока путного не придумал. В сущности говоря, хороший хронометр – инструмент. Мне надо было его осмотреть. В руке лежит удобно. Не тяжел. Удобный циферблат. Ого! Отдельная секундная панель и… счетчик запаса хода на… на восемь суток. Это очень ценный инструмент!
Я присел на койку, выпил пару глотков воды. Интересно, как там Олаф… Сейчас к нему меня не пустят. Сделал еще пару глотков из фляги, убрал свои вещи в мешок и стал думать. За этими трудами не заметил, как голова моя очутилась на подушке, и я заснул.

Разбудили меня странные звуки. Я прислушался. Это, несомненно, была песня. Хорошо знакомая. Я открыл глаза. За окном напротив – поздние сумерки. В комнату проникает свежий воздух через фрамугу. Не могу вспомнить, где я слышал эту песню. Прислушался к словам и вспомнил. Вспомнил, как сидели один вечер в «приемной» капитана Траугута и пили чай с пряниками – у старого Артура хорошее настроение и он угощает нас своими рассказами; патефон на столике возле окна напевает нам странную песню, а соловей за окном старается попасть в ноты.

                               О, если б мог выразить в звуке
                               Всю силу страданий моих,
                               В душе твоей стихли бы муки,
                               И ропот сомненья затих.

Олаф тогда спросил у старого Артура: «О чем поет этот человек?»
– Конечно, о разлуке, – ответил тогда капитан. – И о надежде на новую встречу.
Оле, как бывало часто, сделал умное лицо, хотел что-то сказать, но промолчал – его-то никто еще не покидал.

                               И я б отдохнул, дорогая,
                               Страдание высказав всё;
                               Заветному звуку внимая,
                               Разбилось бы сердце мое.

– И кто это поет? – спросил я, решив поддержать разговор.
– Федор Шаляпин, – ответил Артур и добавил. – Он нашел свою трудную дорогу, но… сложное время, сложная судьба. А голос его останется с нами навеки. Пока соловей подпевает. – Артур не улыбался тогда. Он хотел показать нам свое отношение. Песня уже закончилась, игла патефона, издавая странные шорохи, продолжала свой бег по кругу, а соловей еще долго нарушал сумеречную тишину своим пением…

Мне стало интересно, и я решил выяснить природу этого голоса. В коридоре стоял полумрак – лишь светильники над дверьми да по концам его скупо светились. Оставалось лишь пойти на звук голоса и вскоре я уже стоял возле приоткрытой двери с табличкой на незнакомом мне языке. Никакого патефона там, конечно, не было. Спиной ко мне стоял знакомый мне доктор и что-то разглядывал в стеклянном пузырьке под яркой лампой. Оказывается, у доктора Мгобо был неплохой голос. Только пел он чужую песню на незнакомом ему языке. Чужие слова, озвученные его голосом, приобретали интересный оттенок, оттого мне и показалось, что здесь играет патефон. Тут я почувствовал чью-то руку у себя на плече и знакомый запах. Справа стояла сестра Зои и прижимала палец к губам: «Тише…» Она махнула мне рукой и, не оглядываясь, пошла по коридору. Тесный кабинет, скорее всего, сестры Зои. Дверь плотно закрыта. На столе загорелась яркая лампа.

– Вы ведете себя неразумно, Петер. Нельзя мешать доктору во время его работы. Вам же ясно сказали – ждать. А вы…
– Извините…
– Не люблю, когда извиняются. Лучше надо думать наперед, – она сердилась и оттого акцент в голосе звучал ярче, но красиво.
– Хорошо. Нарушил правила. И буду наказан. В детстве бабушка в виде наказания не рассказывала мне историю перед сном.
– Вам рассказывали перед сном? – сестра Зои спросила таким голосом, будто я сказал небылицу.
– Хорошо, Зои. Я никогда не был в больнице. А у вас здесь все очень странно.
Лицо сестры Зои стало меняться. Сначала она хотела стать строгой. Потом, едва сдерживая смешок, улыбнулась и махнула на меня рукой.
– Да ну вас, правда… – улыбка стала шире, а лицо красивее. – Не надо меня смешить. Здесь нельзя веселиться.
– Расскажите мне о докторе. Пожалуйста. – Сестра Зои подошла к тумбочке в углу, поставила на плитку маленький чайник и включила ее.
Может быть, бабушка когда-то давно и рассказывала мне на ночь историю, как странник из далекой земли сидит у костра молодой африканки и вместе пьют травный чай с дымком да бабочками ночными, да только не помню я этой истории. Она, бабушка, хоть из режицких была, могла образование дома получить и выйти за парня побогаче, но не осталась там, а отправилась к синему морю с рыбаком. Но синим оно, море, бывает только в самый яркий безоблачный день. И странник этот из далекого далека сидит сейчас за малым казенным столиком напротив красавицы сенегалки и пьет вместе с ней терпкий чай из стеклянных стаканов в старых витиеватых оковах; запалив спичкой древнюю керосиновую лампу, выключив настольный свет, чтобы не ослеплять развернувшееся вдруг воображение яркими тенями, слушает Шахразаде.

…– Охотники за рабами часто устраивали облавы в деревнях. Уводили добычу сюда, на остров. Но им было все мало и мало, и новая связка сильных и молодых людей с темной кожей, отправлялась на рынок.
Шапочка с головы девушки куда-то исчезла. Короткая стрижка была ей к лицу. Зои рассказывала страшные вещи. Голос ее был спокоен. Выдавали только глаза – тень боли я видел в глазах девушки.
– К тому времени, когда родился Мгобо, в их деревне остались только больные и немощные. Мгобо до десяти лет прятала одна хромая старуха в пещере хищника. Потом старуха долго не приходила. Умерла. Мальчик вышел из пещеры, добрался до деревни, но и там никого в живых уже не было. Охотиться он умел. Но в наших джунглях были хищники посильнее. Ему повезло, как он говорил, в последний раз в жизни. Он потерял уже надежду встретить хороших людей. Не достался муравьям на пышной подстилке леса. Так его нашел и выходил человек из согра, болотного леса. Там он давно жил и помогал каждому, кто нуждался. Кто-то его называл колдуном – от страха, кто-то – знахарем, умеющим, – хорошую славу у нас было принято передавать осторожно. Знахарь нашел мальчика Мгобо, увидел в нем то, что искал. И успел передать свои знания, опыт. Но времена меняются, приходит что-то новое. И удобнее стало добраться до врача и получить микстуру, но не обратиться к знахарю, – девушка замолчала, прерывисто, совсем по-детски вздохнула. – Вот так.

– А песня. Почему доктор поет? – спросил я и тут же почувствовал, что, может быть, пытаюсь войти во что-то очень личное. Зои посмотрела на меня, встала из-за стола и подошла к темному окну. В оконное стекло билась, прилетевшая на свет крупная ночная бабочка. Тонкими пальцами легко постучала по стеклу. Но бабочка была глуха к предупреждению, ей надо было добраться до яркого язычка лампы. Девушка резко обернулась и заговорила быстро, будто боялась не успеть закончить историю.
– Вы видели стену в смотровом? Вы видели сколько там подписалось простых людей, получивших помощь, оставшихся живыми, не калеками, хоть чуточку счастливыми, выйдя за порог больницы. И победу каждого человека над его недугом доктор Мгобо встречал песней. Это была единственная песня, которую он выучил на слух, много раз запуская единственную пластинку с яркой красной наклейкой. Потом пластинка разбилась на мелкие осколки. Пластинка. Не надежда. И тогда доктор стал петь сам. Ни он, ни я не знали тех слов. Их глубокого смысла. Я спросила его. И он ответил: «Я думаю, что это песня раба, который не потерял надежду найти дорогу».
Внезапно опустившаяся тишина прерывалась лишь тихим стуком бабочки в стекло.
Зои посмотрела на часы, висевшие на стене и повернулась к окну.
– Вам надо отдохнуть, Петер. Вашего друга вы сможете увидеть завтра после полудня.

Когда я зашел в палату Олафа, увидел там посетителя. Человек при звуке шагов обернулся, что-то сказав Олафу, и посмотрел на меня. А я смотрел на него. Выше среднего роста, полноватый, в хорошем костюме, белой сорочке и колораткой на шее. Хорошие туфли на ногах выдавали его неплохое положение. Что-то тихо сказав Олафу, мужчина кивнул мне головой и вышел из двухместной палаты.
– Что застыл, как соляной столб? Проходи. У меня сегодня приемный день, – это нехитрое приветствие успокоило меня. Значит у Озолса-младшего все приходит в норму. Пациент жестом правой ладони указал мне на стоявший рядом с кроватью стул. – Можешь занять это место.
– Благодарствую, барин, – сделав движение рукой, будто снимаю картуз, поклонился, и вместе с другом мы рассмеялись.
Осмотрелся вокруг. Палата, на мой взгляд, просто царская по сравнению с тесным кубриком. Чистая постель, большая подушка под головой, тумбочка и умывальник с небольшим зеркалом. Большое окно выходит на западную сторону, значит, в комнате будет приятная прохлада.
– Знаешь, как ты всех напугал?  Мы все бегаем, волнуемся, а он, морская душа, лежа принимает высоких гостей! – Какая-то перемена в нем, временно нетрудоспособном, все-таки была. И жест этот такой странный.
– Мне доктор строго наказал не делать резких движений. Ты познакомился с ним, нет? – Рука Мгобо. Несомненно, доктор приложил усилие, чтобы хоть на время удержать пациента в покое. Надолго ли?
– Ты знаешь, кто это был, Пит? Отец Тернеций! Он явился еще утром, не один – с девушкой. Между нами, очень милой. Ты еще не видел ее, нет? Вот еще немного отдохну, и надо будет с ней…
– Ничего не