Рыбачий

выйдет, Оле! Она другому отдана, – я дождался момента, чтобы перекрыть внезапно раскрывшееся красноречие друга.
– Да-а? Какая жалость… Вот, значит, к чему мой сон, – Олаф сыграл перемену настроения и умолк.
– Как! Ты еще и сон видел? – удивился я.
       – Ну-ка, ну-ка, кто мой соперник?
– Хватит болтать, юнга! Лежать смирно!
       – Ладно, сдаюсь на милость… – Олаф посмотрел в окно. – Я лежал там и слышал голос: «Заветному звуку внимая, разбилось бы сердце мое», – он не совсем удачно напел строчку песни. – Что со мной, Пит?
       – Доктор Мгобо приложил свои знания. Он же и на ноги поставит. Поверь ему, – я подумал, что пока рано еще раскрывать все процедурные тонкости в этом заведении, и обошел все странные моменты, которые я, может быть, смогу выяснить.
       В этот момент дверь за спиной раскрылась, в палату вошла сестра Зои.
       – Свидание закончено. Пациенту необходим покой, – сказала она и жестом попросила меня выйти. «Какой удивительный у нее голос», – подумал я и кивнул Олафу.


В тот же вечер я постучал в дверь Зои. Днем у доктора Мбого не было свободного времени чтобы поговорить. Но мне надо было узнать, когда Олаф сможет покинуть больницу. Дверь Зои открыла сразу. Как будто она ждала меня.
– Зачем вам это? Вы ведь уедете и больше не вернетесь.
– Меня всегда интересовали судьбы сильных людей, – старался говорить спокойно потому, что мое волнение она могла заметить, закрылась бы.
– Он очень хороший и несчастный человек. Я слишком уважаю его. Это как врачебная тайна.
– Как только мой товарищ будет здоров, мы уйдем в рейс и, бог даст, его история поможет в тяжкую минуту сомнения, выведет из душного болотного мрака. Кто знает, Зои.
Она, как и в тот вечер, подошла к окну, долго всматривалась в тени умирающего дня, не могла решиться. Я чувствовал себя, как последний болван в карточной игре. Пытаюсь найти что-то, тут же успокаиваю себя какой-то высокой целью, смыслом всего творимого. Сомневаюсь. И жду. Нет. Я не паук в паутине, что ждет свидания с обедом. Мне знать надо было. Мне был интересен этот человек, который был совсем не похож на тех, кому помогал, кого вытаскивал порой из-за порога, а потом пел им гимны чужим голосом.
– Тогда надо опять ставить чайник. И я поставлю свечу.


Слушая рассказ Зои, ее хорошо поставленный голос и владение языком, ловил себя на странном ощущении – одна и та же история из уст женщины и рассказанная мужским голосом, – несет в себе некий оттенок в тональности, в характере, а иногда и в ином ударении, перестановке очередности слов. От этого меняются краски и отношение к услышанному. Девушка рассказывала о докторе Мгобо, я сидел за столом напротив, огонек свечи отражался в стаканах с крепким чаем из местных трав и в глазах Зои. Она умела говорить, и я сразу представлял картинки из прошлого. Она на миг замолчала.
– Быть может, вас интересует что-то конкретное?
– Чем занимался доктор Мгобо до появления в этой миссии? – подумал вдруг, что я до сих пор не узнал, как называется это заведение.
– В молодости он ловил на продажу бабуинов, пока его знания росли в глазах нуждающихся.
– И этим можно было жить?
– Можно. Тогда эти животные хорошо продавались.
– Есть ли семья у доктора?
– Я слышала, что у молодого Мгобо была невеста. Для того, чтобы жениться, нужно было найти и продать целую семью бабуинов.
– И что же произошло?
– Бабуины умные. В те времена они стали уходить глубже в джунгли, подальше от глупых людей.
– И что?..
– В глубине, за полосой болот, джунгли очень опасны и сейчас. Малярия, болотные гадюки. И еще там обитает чупакабра. Очень страшный зверь.
– Вы видели эту… чупакабру?
– Нет. Но я видела тех, кому выпало счастье вырваться живыми. У нас в больнице никто не выжил. Рассказывали, что, когда зверь сыт, тогда он пьет кровь. Когда голоден… когда голоден – рвет плоть. Но не торопится, он и в смерти жертвы находит развлечение.
– И доктор так и не женился?
– Однажды доктор признался мне, что обратился к отцу Тернецию, чтобы он провел обряд. Но тот отказал. Сказал, что это плохо. Тогда Мгобо принес священнику большую корзину с фруктами. Корзину приняли, и отец Тернеций разрешил доктору привести домой женщину. Фрукты против любви – небольшая цена за жизнь в грехе.
– Но было же время, когда доктор мог открыть… свое дело.
– Доктор Мгобо опоздал родиться. Сейчас люди простые. Не верят людям с даром. Другое время.
Долго еще слушал повествование девушки. Уже отполыхал пожар взошедшей полной луны, где-то невдалеке закричал верблюд, разбуженный не ко времени петух прокричал было что-то придушенным голосом и умолк. Девушка замолчала. Чаю больше не хотелось. Свеча догорала.
– Как странно… Думала, что все это уже ушло куда-то далеко. Но помню. Верно, оттого, что вы умеете слушать.
– Видимо, я должен что-то сказать, но не знаю. Спасибо вам, Зои, добрый человек.
– Доктор будет у себя завтра утром. Только не говорите, что это я вам сказала.
Я вышел и закрыл дверь в кабинет сестры Зои. Больница спала.

29 апреля 1936 года_среда
На следующее утро я проснулся, как по команде, хорошо отдохнувшим. Сделав несколько физических упражнений, чтобы разогнать кровь, наметил план на первую половину дня. Пунктом первым там значился завтрак. Помещение столовой небольшое – десятка полтора столов. В дальнем углу зала свою работу заканчивал уборщик в сером халате и с ярким шарфом, обернутым вокруг горла. В поварской слышались громкие голоса и чей-то смех. Потом где-то негромко хлопнула дверь, и все стихло. Возле окна раздачи меня окликнули: «Olympia?» – за окном ожидали ответ. – «Yes, yes, Olympia…» – мой ответ был принят, и в окне, на широкую белую полку чьи-то руки выставили деревянный поднос с моим завтраком. Я решил это дело отметить: «Paldies, draugs!» – но мне ответили совсем непонятно, но красиво:
– Demal ci jamm te fattaliku sunu reew, – в окне показалось округлое женское лицо с улыбкой, как говорят, от уха и до уха. Тут веселая женщина разразилась довольно длинной тирадой, которую я тоже не понял.
– Мерси, – ответил я женщине на всякий случай, вспомнив самое, пожалуй, ходовое слово.
Я почувствовал, что меня кто-то дергает за рукав и обернулся. Рядом стоял тот самый уборщик с ярким шарфом на шее, оставивший свой рабочий инвентарь возле двери. Видно, у него было больное горло, и оттого говорил он довольно тихо.
– Наша Зеля веселая женщина. Она из народа волоф. Ее поселок на побережье. Она сказала, чтобы ты «Ступал с миром и помнил о нашей земле». И еще: «Если хочешь вернуться домой, проси об этом у бога моря, но делай это только сердцем своим». Запомни!
Тут я окончательно растерялся, кивнул головой уборщику, забрал свой завтрак и отправился за стол.

Мне пришлось высоко оценить работу местного повара. Жареная рыба была великолепна. Корочка хрустит, плоть пропитана ароматным вкусом какого-то соуса; там, где были косточки верхнего плавника остались рубчатые полоски нежной жировой ткани, нагулянной красивой рыбой при жизни. Гарнир не уступал основному блюду – масса нарезанной зелени, неизвестной мне, но вкусной, хрустящей и, о чудо! родной зеленый горошек, который оказался каким-то другим ярко-зеленым плодом природы, островатым и приятным на вкус. Сок из неизвестных фруктов подали в знакомом с детства граненом стакане. Я уже почти расправился с рыбой, как мое сознание внезапно прорезало странное ощущение чего-то упущенного мною вечером, прошедшим накануне. Свеча! В этот вечер она зажгла свечу. Но сутки ранее – зажгла керосиновый фонарь. Почему – свеча? От волнения я отложил в сторону вилку и нож. Я стал вспоминать малый момент времени, когда слушал Зои и смотрел на ее лицо. Что-то я тогда упустил. Не придал нужного значения. В глазах Зои отражался огонек свечи! В глазах блестели слезы…

В то время я был неопытным юношей, которого больше интересовали детали судовождения, чем женские слезы. Но в моем случае, именно слезы в тот вечер были важны. Молодая девушка прекрасно рассказывала страницы чужой жизни, но в какой-то момент чувства сестры Зои взяли верх и выдали ее. И что мне теперь с этим делать? Если я снова попробую с ней поговорить, она может закрыться. Оказывается, я больше разбираюсь в парусах, чем в женских слезах. Надо подождать. Небось, кривая вывезет, как иногда говаривала бабушка в таких случаях.
Закончив с завтраком, отнес посуду на стол в углу зала.

Дверь в кабинет доктора Мгобо оказалась запертой. На двери – записка для персонала на местном языке. Постучал в дверь Зои. Ее тоже не было. Мне удалось встретить другую сестру, но мы не поняли друг друга. Услышав имя доктора, сестра только махнула рукой в сторону парадного больницы.
Олаф лежал на койке и скучал. Возле него на тумбочке – несколько старых зачитанных журналов и полный стакан красного сока.
Тогда мы здорово поспорили. Олаф рассказал о разговоре с Тернецием. В портовом управлении стало известно, что в больнице его миссии задержались матросы из Европы. А в порту простаивает судно с неполной командой. Груз ожидают в другом порту, но борт не выпускают с таким составом. Ситуация, как говорится, простая, но никто не хочет брать ответственность – мало ли что. Нужны люди с документами. Олаф почему-то решил, что я соглашусь – рейс короткий, каботажный, на три дня, – и получается, что все дело заключается во мне. А я не согласен! Не хочу бросать друга в больнице. Олаф утверждает, что он уже поправился. Я говорю, что доктор Мгобо на этот счет имеет свое высокое мнение. Тогда Олаф заявил, что сам отправится в рейс, а я на это его заявление… едва не назвав его глупцом, сказал, что это ошибочное решение, что у него наблюдаются проблемы с головой, что стану наблюдать за ним, и вообще… Резко выйдя из палаты, едва не сбил с ног давешнего посетителя в костюме с колораткой на шее – отец Тернеций собирался посетить Олафа. Посмотрев через распахнутую дверь на Олафа, он подобрал у порога плоский больничный тапок, и вошел в палату, пригласив меня проследовать за ним.

– Во всяком случае, молодые люди, мне нет надобности все разъяснять. Ах да! Это наверняка ваша вещь. – Человек положил тапок возле кровати Олафа. – Срочный груз ожидают в Бисау, а молодой матрос… м-м-м Петер Сомс сомневается в своих возможностях.
– Я вовсе не сомневаюсь… м-м-м господин Тернеций. Я не имею права бросать больного друга, – я постарался передать господину с колораткой толику перца.
– В таком случае, я совершу грех, нарушив обет молчания, данный сегодня начальнику порта. В том районе, куда направляется груз, была засуха, люди голодают. Дети умирают от голода, Сомс! – в каком-то диком патетическом порыве отец Тернеций поднял обе руки кверху, будто он сейчас выступает на высокой церковной кафедре, но не возле кровати с уткой под ней. – Тернеций внезапно успокоился. – И чего ради?
Вот тут-то моя наблюдательность дала осечку. Я доверился. Если уж именно так складывается дело, раздумывать нельзя. Тернеций сказал мне: «Если выйти в море сегодня после обеда, то в пятницу вечером будешь пить чай вместе с другом» …


Перед тем, как покинуть миссию отца Тернеция, зашел к Олафу, оставил его документы. Спросил нуждается ли он в сухом пайке. В ответ Олаф отвернулся к окну, не издав ни звука; я вышел и закрыл за