Рыбачий

моря, но делай это только сердцем своим».
      Полки были опустошены руками покинувшего борт матроса, афром, в момент паники. Почему-то я нагнулся и заглянул в дальний угол деревянной тумбы. Так и есть! В спешке обычно хватают то, что лежит на глазах, на виду. А заглянуть глубже не позволяет время. Плотный матерчатый мешок хранил в себе для нашего использования немного крупы. Просо!

      Перед тем, как растопить плиту всегда проверь тягу! Посмотрел вокруг над плитой и нашел ручку задвижки. Этим древним изобретением, – дровяной плитой, похоже, не пользовались довольно давно. Зола холодная. Клочок бумаги загорелся, а невесомый пепел потянулся к дымоходу. Сложил дрова для розжига, как учила меня бабушка, в топку, и поднес спичку. Наблюдая за родившимся пламенем, заметил, что этот коробок полный. Время нашего пребывания здесь неизвестно. Возникла мысль о постоянной экономии…
      Назвать это время дня утром или вечером, глядя на картину за иллюминатором, как-то не хотел поворачиваться язык. Теперь надо будет следить за хронометром. Я устроил импровизированный стол рядом с койкой Сима, застелив чистой скатертью из рундука, и накрыл его в стиле голодного аскета – котелок с пшенной кашей и двумя стаканами с чаем. По правде говоря, каша была без масла, но чай, как и положено, горячий. Стаканы трудно было удержать в руках. Пришлось изготовить подстаканники из пустых жестяных банок от зеленого горошка. Я тогда еще подумал о том лакомке, который этот горошек потреблял.
      Качки не было, туман за бортом перемещался клочьями, тихий голос Сима был единственным живым звуком, нарушавшим тишину кубрика. Я слушал историю корейца и, невольно сравнивая со своей, пытался найти хоть какой-то смысл в этой игре, устроенной нам судьбою…
*******



Глава 4

Сим

5-е августа 1931-го года
       …высокие тополя не рискнули забраться на макушку холма. Они остались на полдороге к вершине. На закате солнца их стройные кроны раскрашены рукой неизвестного импрессиониста. Доверху добрались только несколько робких берез. Они сбились толпою правее нашего костра, и не мешают нам любоваться закатом. Это был один из тех редких вечеров, когда город свободен от нездоровой дымки, открыт для любознательного человека, для его пытливого взгляда; город готовился отойти на темную сторону земли, но не для отдыха, нет! – для того лишь, чтобы продолжалась жизнь ночная, беспокойная.
        Похоже, этот холм имеет свою древнюю историю, – на вершине лежит, погрузившийся глубоко в землю, большой валун. Неизвестная рука выбила на макушке камня странные орнаменты и несколько иероглифов. Время не щадило знаки – они покрылись белесым лишайником и пучками плотного мха. Кто и зачем сработал надписи, похоже, нам уже не узнать. Только знаки эти сберегли до нашего времени покой и тишину этого места.
        Пройдет еще немного времени, огонь костра возьмет верх над солнцем, что опускается на покой за дальним берегом Сунгари, укрываясь легкой пеленой дымки. За нашей спиной, снизу, из темноты уже набирающей силу ночи в долине, время от времени раздаются странные звуки. Они приходят из старой маклачьей деревни. Свет заката едва освещает серебристую поверхность реки и уходящий в темноту город с неровной россыпью огней.
        Я поправил край костра в том месте, где были уложены картошки. Костер откликнулся на мое движение, высветив ненадолго в сумерках лицо Афанасия и выбросив искристый табунок в темноту неба. Старик, до того долго уже рассказывавший очередную свою историю, замолчал вдруг, глядя на живое пламя костра, забыв про свою погасшую трубку в руке. Сегодня вечером он привез меня сюда, на это красивое место, на двуколке. Сегодня вечером заканчивался мой период жизни здесь, на этом берегу. Я знал, почему замолчал Афанасий. Мой наставник и учитель Фан.
       – Знаешь, Сим… Похоже, мы с тобой не увидимся более.
       – Зачем говоришь, если не знаешь, Фан? Время быстро летит.
       – Приходит новое время, мой мальчик. Оно все поменяет. И нас тоже.
       Мне хотелось что-то сказать Афанасию, но он жестом меня остановил, как тогда, когда обучал меня своему странному языку. Посмотрев на погасшую трубку, взял огонь из костра, раскурил вновь.

       – Я хочу, Сим, чтобы ты выполнил одну мою просьбу. Сам я уже не успею, а ты как раз будешь в том краю и все исполнишь. – Он сделал несколько затяжек, погрузившись в облако дыма, словно заканчивая в уме какой-то расчет. Затем тщательно выбил и убрал в карман трубку. Оторвав угол подкладки своей старой куртки, достал вышитый кисет, развязал его и достал содержимое.
       – Вот смотри, Сим! – На его ладони лежали маленький мешочек, завязанный шелковым шнурком, и гильза от винтовочного патрона. – В этом мешочке, Сим, лежит ладанка. Я тебе когда-то рассказывал. Она принадлежит… она принадлежала моему спутнику, не дошедшему сюда, в Харбин. Я похоронил его далеко отсюда. В Екатеринбурге-городе. Похоронил под его именем. Здесь, – Афанасий показал мне запечатанную воском гильзу, – здесь подробный адрес, где можно найти его могилу. На всякий случай тебе надо запомнить его, – и строгим голосом старик продиктовал мне адрес. – Семилетов, Михаил Андреевич, 13 августа 1875 года рождения, похоронен на Широкореченском кладбище храма Святого Преподобного Марка Печерского, на втором участке, могила одиннадцатая. И еще… еще ты должен найти в Париже его сестру, Ларису Андреевну, и передать все это лично в руки. И передай вот что, – у Афанасия словно сперло дыхание, он отдышался и продолжил, – передай его сестре, что их мать нашла покой на старом Харбинском кладбище.
      – Но найти сестру в Париже невозможно.
      – Тебе надо только найти совет русских эмигрантов. Я узнавал. Ты справишься. На всякий случай запомни фамилию – Дробышев Владлен Аристархович. У тебя светлая голова. Ты справишься, – повторив еще раз свою мантру, старик собрал и завязал кисет и передал его мне в руки…
*******

13-е июля 1908-го года
      Некоторые ошибаются, когда говорят о нестоящей памяти в детском возрасте. Мне не повезло. Я хорошо помню, что было со мною в пять лет, но все события более ранние остались как в тумане. А в то утро я проснулся оттого, что сквозь опоздавший сон услышал вдруг странные звуки. Не знаю почему, но мне показалось забавным то обстоятельство, что в голове у меня среди осколков уходящего уже сновидения возникают новые голоса, мелодии, а вслед за ними – странные видения словно проявляются из темноты. Вот с тех пор я привык просыпаться, но не открывать глаза сразу, а лежать, прислушиваясь к окружению, пытаясь представить происходящее вокруг, за дверью, за стеной, за всем близким, где что-то происходит.
      Звучал голос. Мужской приятный голос пел песню на незнакомом языке. Язык был напевный, с красивым звучанием. Некоторые слова повторялись. И повторялись с какой-то грустью. Мне понравилось слушать, но тут же возникло желание увидеть обладателя голоса. Не открывая глаз, я запомнил мысленную картинку, возникшую в голове, и, раскрыв глаза, поднялся и сел в постели.

                           Вы не вейтеся чёрные кудри, Дуня,
                           Над моею больной головой…

Пели за распахнутым окном. Но тут вмешался еще один звук – это лошадь тихо всхрапнула возле своей кормушки, и, хорошо подкрепившись, загремела подковами по камням двора.

                  Ах, зачем ты меня целовала, Дуня,
                          Жар безумный в груди затая,
                          Ненаглядным меня называла, Дуня,
                          И клялась: «Я твоя, я твоя!» …

Я поднялся с невысокой кровати. Под ногами приятно зашуршала плотная циновка. Забравшись на деревянный стул, подтянулся и удобно устроился на животе на широком подоконнике, и выглянул во двор. За окном было светло, свежий, слегка прохладный воздух забавно щекотал в носу. За окном был тот самый летний день, которого мы порой не замечаем. Напротив, возле распахнутых ворот конюшни, стояла лошадь и время от времени мотала головой; вездесущие воробьи суетились под стеной постройки, пытаясь разделить какую-то находку на песке. Слева, спиной ко мне, на трехногой табуретке сидел человек. Он явно занимался какой-то работой – под старой форменной курткой его лопатки постоянно находились в движении.

                         Вот настанет осеннее утро, Дуня,
                         Будет дождик слегка моросить,
                         Ты услышишь протяжное пение, Дуня, –
                         Как меня понесут хоронить…

Мне пришлось осторожно выбраться из окна, чтобы не потревожить работника, и тихонько пройти несколько шагов по вымощенному камнем двору. Не теряя из виду человека, направился к заранее облюбованному чурбану, собираясь устроиться на нем, но меня остановил громкий мужской голос. От неожиданности я застыл на месте.
– Похоже, брат, я тебя разбудил. Ну извини… – голос человека был глубокий, слегка хрипловатый. – Я проверял уздечку, а там, понимаешь, ремень перетерся, приходится ремонт ей дать. – Конюх проверил свою работу, с силой подергав кожаные ремешки, и отложил уздечку в сторону, в деревянный ящик с инструментами.

Я молча смотрел на мужчину, а он смотрел на меня. Его темные глаза под выгоревшими на солнце бровями смеялись. Короткая стрижка волос соломенного цвета, прибранные усы и светлая борода. Мне не приходилось еще встретить человека с такими светлыми волосами. Да и не выходил я еще ни разу за ворота. А здесь, в доме, только тихая ама – служанка, ходившая словно призрак, неразговорчивая повариха, да слуга на отцовской половине, – все темноволосые и безбородые. Китайцы.
– Давай знакомиться! – С этими словами человек, не вставая с места, поправил рубашку, похлопав зачем-то по карману с торчащей из него трубкой, и протянул руку в мою сторону. – Афанасий.

Я стоял столбом, не зная, что делать. Заметив такую заминку, человек слегка смутился.
– Эка, какая неловкость… Зайдем с другой стороны, – Афанасий легко ударил ладонью себя по груди. – Меня зовут Афанасий.
Я понимал, что мне надо что-то сказать, но я не знал чужого языка. Догадавшись по выражению моего лица о причине, знакомец, вновь улыбнувшись теперь уже не только глазами, но и усами, ткнул указательным пальцем себя в грудь.
– Афанасий, – и вновь указав на меня, спросил. – А ты?
– Ты… – нерешительно повторил я в ответ тихим голосом чужое слово.
– А-фа-на-сий, – попробовал мужчина в очередной раз.
– Фан Си, – я понял-таки, что от меня требуется. По растерянному выражению лица Афанасия я догадался, что сказал что-то не то, и мне стало как-то неловко, мне пришлось вспомнить весь свой небогатый жизненный опыт, чтобы найти правильный ответ. И я назвался. Не без гордости я назвал себя вслух тем именем, каким меня часто называла ама, когда в доме случались гости.
– Да, брат!.. Это сложно. Тогда сделаем проще! – Афанасий ткнул себя в грудь пальцем. – Фан!
– Сим! – я тоже указал на себя пальцем и засмеялся. Показал на Афанасия: «Фан!» – на себя: «Сим!»
– Ну вот и слава богу! Пойдем-ка Сим, примерим обновку на твою каурку…
*******

3-е сентября 1909-го года
А потом в доме появился еще один человек. Учитель. Из местных. Пожилой человек в простом светлом костюме и рубашке. На ногах – светлые же, соломенного цвета туфли на