Рыбачий

босу ногу, и узкая полоска черного галстука с крошечным узлом в довершение наряда. На круглой, лысой голове – бань-фа, смешные очки-велосипед на переносице. Учителя определили на постой в комнату во флигеле в другом крыле дома. Накануне, примерно за неделю до этого, отец прислал слугу, и молчаливый бой привел меня в отцовский кабинет. На эту половину дома мне не разрешалось заходить без приглашения. Для меня были открыты только моя комната, соседняя комната за стеной, превращенная теперь в учебный класс, столовая и широкий коридор, ведущий в гостиную. Тогда я принял приглашение отца, не выказывая удивления. Но все оказалось сложнее.
– Дорогой сын! – отец иногда напускал на себя излишнюю важность, обращаясь ко мне. – Мне приходится сообщить тебе нечто важное. Ты подошел к тому возрасту, когда приходится браться за учебу. Этим займется твой учитель. Он научит тебя всему тому, что может понадобиться для поступления в гимназию. Сейчас тебя отведут в твой класс. Там есть все необходимое на первое время. Внимательно изучи расписание занятий. – Показывая, что прием окончен, отец позвонил в колокольчик, вошел слуга и жестом пригласил меня следовать за ним.
Нельзя сказать, что мне было не интересно. Напротив. Прошло короткое время, я, как сказала однажды ама, вошел во вкус. Чтение и письмо, грамматика и произношение, рисунок и пересказ увиденного, все это чрезвычайно меня увлекало. Но как мне не хватало общения с Афанасием! Чужой язык для меня был труден. Приходилось изучать на ходу. И тогда, улучив короткое время между уроками или в обед, я бежал во двор, в крошечный сад, посаженный когда-то Фаном, или в конюшню, когда старик кормил каурое грустное животное, и перебрасывался парой слов. Мне всегда удавалось угостить лошадь морковкой или осмотреть подрастающую зелень на грядках и порадоваться завязавшимся плодам на молодых яблонях. Потом вбегал в классную комнату и приветствовал поклоном входящего учителя. Когда учитель видел мои достижения, он снимал очки, забавно прищуривался, словно пытаясь рассмотреть на моем лице что-то до сих пор невиданное, и торжественно произносил дежурную фразу.
– Ваши успехи удивляют!..


Эту простую, но где-то очень емкую фразу впоследствии пришлось услышать не раз. И я удивлялся чутью того занятного старого учителя. Как просто и как ловко ему удалось разглядеть во мне, в ту пору еще зеленом мальчишке, довольно смышленого, но упрямого парня. Возможно, я родился не в свое время, или совсем не там, где мне было положено, – возможно. Но я все-таки жил и выжил даже здесь, на этом берегу Сунгари, но не для того чтобы, а несмотря ни на что на свете. И даже узнав однажды от своего отца историю своего рождения, я почему-то совсем не удивился, будто был готов где-то внутри себя узнать простую истину – не стоит ворошить угли погасшего костра, чтобы не ослепить ночную тьму.

       В то время путешествие, каждая простая поездка по дорогам этого района Китая была рискованным предприятием – хунхузы. При одном только их упоминании крестьяне наотрез отказывались отправляться в соседнюю деревню пешком, никто не выходил на поле в одиночку. Хунхузы вызывали страх одним только слухом о том, что кто-то видел краснобородых, кто-то был ограблен, но чудом спасся бегством. Но бегством никому не удавалось спастись – хунхузы были хорошими стрелками. В Маньчжурии долгое время была еще одна власть – Хэйлунцзянскому цзянцзюню приходилось делиться ею с хунхузами. Надо полагать, жестокие разбойники дорого за это заплатили.
Но торговля не могла замереть. И по дорогам Хэйлунцзяна потянулись караваны под охраной стрелков. И одним таким караваном был обоз моего отца. Два десятка охранников удерживали бандитов на расстоянии. За очередным поворотом дороги головная повозка остановилась и к отцу прискакал верховой. Недалеко от дороги виднелась разгромленная стоянка – дымящийся костерок, разбросанный нехитрый скарб, поломанная тележка. Стали осматривать все вокруг в поисках людей или тел. Надежда таяла каждую минуту, но тут раздались крики, кто-то бежал от хилой рощицы в шагах тридцати. Меня нашли в мелком березняке, в сухой канаве, в корзине, укрытой старыми сухими ветками и листвой. Корзину принесли отцу – я лежал тихо, как обычно лежит покойник или искусный притвора. Я лежал и сосал палец от волнения, когда надо мною склонились чужие лица. Отец что-то сказал, кругом засмеялись. Моя память все еще иногда возвращает эту картину без звука, без красок; одно только глубокое яркое небо и чистый весенний воздух.
       Я и без того внезапного признания, которое посетило его однажды вечером в гостиной, когда он, мой отец, пригласил меня на чашку дорогого чая, привезенного из какой-то далекой колонии, и без всякой там душевной увертюры раскрыл тайну моего происхождения; мне, парню, заканчивающему гимназию с высокой репутацией, предлагали вдруг оценить поступок забытой давности. Мне неизвестны мои кровные родители, но я преклоняюсь перед их, возможно, обоюдным решением принести себя в жертву в той очень нелегкой ситуации, и не поменяю своего отношения к своему отцу, который провел тот вечер вместе со мной за чайным столиком…


       …Серый, холодный день. Низкое октябрьское небо хлещет крупными каплями. Дождь идет уже третьи сутки кряду, а из города приходят плохие слухи. Слухи скоро сменяются разговорами. На стенах домов, на заборах, столбах и дверях казенных заведений появились листовки. Предупреждения и указания написаны крупными черными знаками. Кто-то наверняка уже давно ожидал это событие, внимательно вчитываясь в колонки приходящих газет. Но даже грамотному человеку положено ошибаться в чужих сообщениях. И теперь весь город пестрит бедой – чума!
       Без того уже не очень чистый городской воздух наполняется дымами костров, разведенных на площадях, дворах, перекрестках. На окраинах, видимые издалека, поднимаются печальные столбы – в городе много умерших, хоронить уже запретили.
       В нашем дворе по приказу отца разожгли дымокуры, появился стойкий запах хлорки, по всему дому потянулся тонкий аптечный аромат. Афанасий, выехавший в город за продуктами, вернулся и, разгрузив корзины, рассказал новости. Эпидемия развивается неторопливо и буднично, собирая обильный урожай…

       Афанасий… Афанасия привез в дом отец, возвратившийся после встречи с какими-то очень важными людьми. Незнакомец был похож на какого-то побитого пса, но все еще державшего видимость не приличия, нет! – какой-то внутренней самости, что ли. Может быть, мой отец потому и подобрал его возле рынка, увидев в нем это довольно редкое качество; отец был в этом отношении достаточно опытным – в своем деле продержался уже долго. Хозяин, у которого служил Афанасий, был ловким и даже успешным лавочником, заработал кое-какой капитал и решил умножить его в новом Харбине. Слухи об этом городе доходили и до Вологды, обрастая по дороге удивительными подробностями и сказочными возможностями. Продав свое дело, уговорил самого надежного работника на переезд. Но слухи, какими бы они не были сказочными, никогда не показывают скрытых ловушек, поджидавших на пути, не до конца узнавших всех особенностей на местах людей. Словно мотыльки на огонь костра, слетались желающие быстро разбогатеть, гибли, едва прикоснувшись к жару действительности. Лавка не продержалась и года, хозяин разорился, и, собрав единственный чемодан, вернулся на родину. Как Афанасий прожил в Харбине почти год, для отца осталось тайной. Выжил! А это значит, что прошел проверку, сдал экзамен, не сдался, как многие другие. Возможно, именно поэтому Афанасию было позволено обучать меня чужому языку, видимо, уже тогда наметившего для меня отцом, строгим в этом отношении человеком, мою дорогу. И я получил не только учителя, но и друга. А отец получил человека, на которого можно положиться. В разных ситуациях.

1-е апреля 1924-го года
       Благодаря занятиям с Афанасием, с Фаном, мне удалось попасть в русскоязычную гимназию Андерса, и мне частенько случалось ставить в тупик не только одноклассников; в конце обучения учитель словесности и математик предложили руководству за успехи рекомендовать меня для зачисления в только что открывшийся Харбинский политех без вступительных экзаменов.
        Мне было интересно с моим отцом. Его отношение ко мне… общение. Он всегда оставлял для меня свободную дорожку, чтобы я мог свернуть, когда захочу или потеряю интерес. И тогда моим проводником становился Фан. Это удивительный человек. Даже тогда, когда отвозил меня на лекцию или в лавку за мелкой покупкой, он начинал и успевал закончить свою очередную историю за пару последних шагов нашей лошади. Она оглядывалась, смотрела на меня своим карим глазом, словно говорила: «Приехали!» Это было так трогательно, особенно, когда Фан добавлял от себя: «Ну вот и ладно…» Дорога до политеха была неблизкой. Несколько раз я самостоятельно добирался пешком, но после замечания отца согласился с его доводами. Наш район был неспокойным. Население с очень пестрым уровнем жизни. А Фан сам вызвался сопровождать меня в поездках. И еще одна причина скоро открылась мне. В нашем доме иногда случались собрания – приезжали несколько человек, служащие отцовской фирмы, – в доме проводить встречи было безопаснее. Коммерция мне тогда показалась непростым родом деятельности, когда речь шла о соперниках. Но иногда и наш дом переставал быть обителью затворников. И дом заполнялся голосами и красивыми нарядами разных гостей. Было необычно и даже иногда весело для меня, изолированному от публики. Повариха готовила угощения, ама помогала ей накрыть и украсить стол, отец включал радиоприемник из которого лилась странная современная музыка. Пока гости знакомились и переговаривались между собой, отец успевал переговорить с кем-нибудь по выбору, оставшись вдвоем с ним в своем кабинете. Потом и повариха уходила в свою комнату, в отдельный дом под одной крышей с гаражом и конюшней. Гости должны были чувствовать себя свободно.

       Когда я заканчивал второй курс, случилось событие, которое не мог предусмотреть отец, упустив одну незначительную деталь. Как обычно, когда я вышел из «альма-матер» на Правленской, 43, Фан уже ожидал меня на привычном месте справа от входа под высоким каштаном. Я подошел к Афанасию и сказал, что мои планы немного поменялись – мне надо было заехать в магазин «Витензона» и выбрать новый костюм. Я назвал адрес, рассказал, как удобнее добраться до Пристани – со мной учились несколько друзей из этого района. Выбор одежды в мужском отделе был большой, но меня не устраивали цены. Немного растерявшись и не желая терять время для другой поездки, отошел к широкой стеклянной витрине, выходившей на оживленную улицу. Я стоял перед витриной и поначалу не заметил человека, который стоял на тротуаре напротив меня, прислонившись левым плечом к столбу, чтобы не мешать прохожим. Молодой человек одет был аккуратно, по погоде. Козырек кепки едва прикрывал лоб, и только глаза выдавали его интерес ко мне. Они внимательно вглядывались в меня сквозь витрину «Витензона». Человек правой рукой сделал жест, который скорее