Рыбачий

налево, добраться до пыльной Разъезжей, повернуть направо – и угловой дом будет нашим пунктом назначения. Но тут, по выражению Афанасия, его попутал бес – то ли от того, что он плохо спал прошедшей ночью, то ли от того, что его разморило на полуденном солнце, – лошадка, которой заранее не растолковали дорогу, не решилась прервать дрему своего управляющего, тихо прокатила лишних два квартала по харбинским теснинам, забитым повозками и рикшами, пока какой-то резкий звук не разбудил Афанасия. Он оглянулся, и, осознав свой промах, решил не разворачиваться, но сделать крюк по запруженным улицам.

Какое же было его удивление, когда вместо нужной улицы, к которой он рассчитывал подъехать с другого конца, перед ним возник сначала незнакомый переулок с разномастными пешеходами на тротуарах, а потом крохотный сквер с основательно засохшими цветочными кустами и каменным столбом посередине. За столбом, украшенным зачем-то разноцветными лентами, виднелся небольшой храм с крестом на луковке зеленого купола, какие-то постройки позади него. Доехав до храма, Афанасий остановился, признав свою ошибку.
Храм поначалу казался знакомым, но, подойдя поближе, ездовой и тут понял свой промах. На небольшой каменной паперти, опершись спиной на удобно выпирающий из кладки камень, сидел одноногий человек. Одежда его и, много повидавшая в жизни, шляпа на голове не позволяли гулять по улице, но были сообразны близости к православному храму. Возле единственной ноги помятого мужчины на каменной плите лежала пустая жестянка. Человек сидел, закрыв глаза и что-то тихо напевал.

                         Мадам, уже песни пропеты!
                   Мне нечего больше сказать!
                   В такое волшебное лето
                   Не надо так долго терзать!..

– Похоже, брат, у тебя сегодня трудный день, – сняв картуз, Афанасий перекрестился в сторону храма.
Человек с видимым трудом открыл глаза.
– Трудный был уже вчера, – сиплый голос выдавал старого курильщика.
– А что, тут подают? Да только народу мало…
– Откуда такой любопытный?
– Из Вологодских я…
– Да ну! – сидящий человек повернул голову и стал разглядывать Афанасия. – Выходит, земляк.
– И где работал?
– Да в Мосейках. Деревня такая.
– М-м-м… Это за мостом? Там еще старая мельница. Зна-аю…
– А ты откуда? – одноногий внимательно разглядывал Афанасия.
– Да в лавке служил. Москательная Семенова. По соседству.
– Знаю Семенова. Служка у него был жуткий пройдоха, – с этими словами человек завозился на своем месте, собираясь подняться, откуда-то появился костыль. – Слушай, земеля, а ведь тебя мне кто-то послал. А у меня во рту со вчерашнего утра ни маковой росинки…
Афанасий хотел что-то ответить, но одноногий вдруг как-то ловко повернулся, опершись на костыль, поднялся и посмотрел ему в глаза.
– Ну пойдем. Только вот моя каурая завезла меня сама по себе.
– Да я знаю это место. Здесь, при храме я пристроился. Только неловко как-то жить…


…– И не потому я это рассказываю, чтоб там какое сочувствие или, не дай бог, жалость выпросить. Я узнать хочу, зачем так со мной судьба сыграла.
Как странно иной раз получается. Встретились двое незнакомых, разговорились, оказалось – земляки, – и теперь они едва ли не братья, теперь можно и поговорить и душу открыть нараспашку. Этот же человек не исповедовался, ему меньше всего нужен был слушатель, он пытался разобраться в себе, ему безмолвный соучастник нужен был.
…– Как я узнал об этом, так во мне сорвалось что-то, я одного только хотел. Отомстить. – Незнакомец показал Афанасию известный ему трактир, довольно тихий на суетной и пыльной харбинской улице. Вдвоем они заняли столик в углу зала у окна. Инвалид, похоже, по привычке, устроился там вместе со своим костылем в углу, Афанасий занял стул напротив. Ловкий половой в застиранном переднике поверх серого наряда питейной с неизменной помятой бабочкой на шее возник незаметно, суетливо протер мокрый стол грязноватой тряпкой; установил на стол полный графин, два мелких стаканчика и две тарелки с чифан – мясную закуску под ярким соусом, – и теплый хлеб. В зале было немного посетителей – полдень, – но все общались громко, нетрезво. С утра уже так плотно накурено, что трудно было разглядеть лица в другом конце зала. На стенах старые афиши, наклеенные порой внахлест, картинки фривольного содержания в цвете; на глаза попали два плаката – “Вот он! Виновник пыток и смертей, убийца женщин и детей” с рисунком сверху, изображающим царя на троне, наверху горы человеческих черепов; и еще одна нелегкая судьба – “Какъ Степка сталъ комиссаромъ, и что изъ этого вышло” – с чередой рисунков с текстом из жизни неизвестного Степана.
       – Николай, – сказал незнакомец после первой стопки и протянул руку.
       – Афанасий.
– Ну вот и славно. – Николай набросился на мясо. Афанасий не торопил знакомца. – Эта их ханжа – изрядная дрянь, а вот чифан – просто огонь, но что мне здесь нравится больше всего, так это теплый хлеб. Здесь всегда подают теплый хлеб.

Николай как-то быстро утолил голод, но крепкое вино отметилось лишь цветом на бледных щеках худого лица и на вздувшихся венах рук. Он сделал знак рукой, и Афанасий вновь наполнил стаканчики. Николай, немного отодвинув изрядно опустошенную тарелку, слегка отстранился от стола, положив на него расслабленные ладони. Словно собираясь с мыслями, ненадолго замолчал.
– Мы с Тоней уже договорились сыграть осенью свадьбу. Она уже и платье приготовила. В нашем поместье, известно, работы невпроворот, да и в поле тож..., а как хлеб подошел, так всех баб отослали в поля, на стан. В деревне остались, считай, одни старухи с младенцами, да древние старики – сторожами. Хозяин наш, хоть и отставной генерал, но сильно боялся двух вещей – воров ночных, да пожара в пустом имении. Косарей у нас всегда хватало, ну, а меня управляющий поставил в тот раз на мельницу – мельник завсегда жаловался на что угодно, а тут у него возникла нужда поправить там что-то по плотницкому делу. А я, как говорили, неплохой был мастер. И задержался я на мельнице почти на неделю. Вернулся в деревню. Управляющий навстречу бежит, а глаза большие – беги, говорит, быстро на двор, Антон Петрович, говорит, требуют. До имения рукой подать – через овражек мостками перейти, – управляющий за мной, не отстает, хоть и хромой. Возле господского дома – незнакомая двуколка, бричка, урядник в сторонке о чем-то говорит с прислугой. Чужие лошади в упряжках обмахиваются хвостами. Из дверей дома на террасу выходит городской человек, адвокат хозяина, видел я его уже, подходит прямо ко мне и так сразу начинает сбивчиво рассказывать. Но его внезапно прерывает шум и крики.
 
– Никогда!.. Слышите? Никогда еще Черкасовы не были работорговцами! – Всякого хозяина мне приходилось видеть, но тогда… Размахивая тростью, на террасе появляется хозяин, в халате, домашних туфлях, за ним, пытаясь обойти генерала, и что-то на ходу выговаривая, следует незнакомый мне человек, как потом оказалось, следователь. Генерал кричит, словно на плацу, голос срывается на фистулу, от крика собака спряталась в конуру возле забора, а запряженная в двуколку лошадка одобрительно кивает большой головой. – Проклинаю! Слышите? Проклинаю сына! – следователю, наконец, удалось остановить неровный генеральский марш, и он стал что-то настойчиво говорить старику.
– Делайте свою работу по закону! А я на порог не пущу этого мерзавца. – Откуда-то появилась молодая служанка в белом накрахмаленном передничке, с медицинской склянкой и стаканом с водой в руках…

       – Служил я у генерала долго. Хозяин строгий, но справедливый. Работа в хозяйстве… не разогнуться. И, наверно, бывает… наследники. У единственного сына была страсть. Дорогая для сына, вытягивающего по разному поводу деньги у папаши. Ощутимая, как я не раз замечал, у старого служивого в отставке. Там, в новой конюшне, что отстроили на краю двора – сыновья пятерка вороных. Красавцы, нечего сказать. Не допускал он никого к лошадкам, все по чести, сам ухаживал, кормил-поил, выгуливал – в десяти шагах от конюшни устроили круг, площадку для выездки и прочего. Вот лошадки и стали однажды причиной того случая с сыночком. А дело, как мне уже после рассказали знающие люди и дознаватель, случилось простое по сути и страшное в окончании. Генеральскому сынку захотелось прикупить еще одного рысака – белого. И деньги, видно, были, но маловато. И тогда сынок решил сыграть с друзьями в карты. Похоже, он иногда и раньше присаживался за стол под сукном, когда купюры в кармане хрустели, а тут ему предложили коня, и не выдержало что-то внутри. Сел! Поначалу фортуна-то ему благоволила. Вот потом уже, когда в глазах уже загорелось, шоры-то и опустились, и пошел в разнос. И проиграл. Вчистую! Вот тогда и созрел у сынка тот план. И друзья, прохиндеи, согласились, видно, для развлечения, чтобы, значит, посмотреть, что молодой дурачок сотворит. Сынок бросился в коляску, прискакал в имение – благо недалеко было от города, – нашел Антонину, она в доме прибиралась, и уговорил ее по какому-то пустяшному поводу проехать с ним в город, в дорогую лавку. А привез к дружкам. Вот, мол, ставлю взамен проигранного, девку дворовую. Вот они и согласились смеху ради. Сынок с деньгами отправился к конному заводчику за новой лошадкой, а Тоня… Поставили ее на кон… Что там было потом, мне уже следователь рассказал по секрету. Дружки картежные не поделили девицу, и, недолго думая, стали спорить. У кого-то в кармане оказался револьвер. Прогремел выстрел, другой-третий, крики, шум… Когда приехала полиция, ей оставалось только осмотреть тела.

       Антонину и одного из картежников отвезли на больничный ледник. С протрезвевших дружков сняли показания, и пристав послал помощников в генеральское имение. Сынок-то спрятался со своей лошадкой у одного из соседей, и ждал только темноты. А по темноте увидел он, как заполыхала его конюшня. Занялась она хорошо, сразу с двух углов. Набат! Крики! Шум! Гудит вокруг имения, и собачки подвывают к покойнику. Сынок выскочил из укрытия, бросился к воротам конюшни. А они – распахнуты, и конюшня пустая. Душа моя не вынесла лишить жизни божью тварь – пускай, думаю, живут, они, думаю, не в ответе за хозяина. Я же убить хотел того сынка в ту ночь. Мужики, говорят, навалились, с трудом нас разняли. Сынок-то, словно вьюн речной, вывернулся, прыгнул на спину белого коня и подался в бега. А меня отвезли в город. Почти два месяца просидел в камере. Генерал, прознав суть дела, нажал на свои связи, решил, что следует здесь поступить мудро. Меня повезли уже в тюрьму, но вернули в участок по согласованию с прокурором. Тот человек хоть служивый, но выслушал генерала в своем кабинете, увидел все в правильном свете. Потом на свет родилось решение, бумага, заверенная специальной комиссией…


      Помирать буду, но вспомню того генерала, ушедшего в отставку генерала Черкасова, но боевого старика, отправившего меня на свою каторгу, как он тогда выразился. А что?! Выбор у меня был малый. Либо Сибирь за попытку и поджог, либо в строй, ординарцем на тот же, пожалуй, срок. Мне же тогда дать хотели за попытку смертоубийства, а поджог – так это, как говорят, до кучи. Пойти слугой