Рыбачий

полковнику – это, кто знает, тот сам скажет – мед горький.

      Потом события в Петрограде. А потом, уже в девятнадцатом… Короче, когда всем стало ясно, что новая власть укрепляется в Карелии, а иноземцы вдруг засобирались, грузили на свои корабли наворованное и солдат своих: греков, сербов, индусов, когда до полного разгрома оставалось времени чуть, мой полковник Михаил Семилетов, глядя на затухающее на закате солнце, тихо сказал мне: «Вот и все… Мы здесь чужие». Сказал таким голосом, что мне стало ясно, – а я уже хорошо знал Андреича, – что наше время закончилось. Выбора у нас не было – остаться здесь в холодных болотах, или отойти в сторону. К тому времени силы новой власти здорово потрепали и белых с франками, и немцев с финнами, и легион с острова. Остатки полка Семилетова отходили с боями от Пудожа, и были вскоре разбиты.
      Раненого Семилетова я выводил под руки вместе с последним солдатом его полка по охотничьим тропам карелов…

      Судьба иногда тоже шутит. И обязательно с каким-то вывертом. Полковнику и мне повезло еще раз. Наш проводник, ну тот последний солдат, он оказался выходцем из местных. И был знаком с привычками земляков.
      Что было дальше…
      В какой-то охотничьей избушке, которую хозяин использовал и зимой, мы устроили ночлег. Также нам надо было определиться с нашим маршрутом. Егор Семенов, наш проводник, без труда нашел мешочек с сухарями, спрятанный от мышей, а я, выйдя за дверь, услышал в сумерках голос ручья. Рядом с ручьем, на бугре, заметил поляну брусничника. Мы отогрелись горячим чаем. Темноту в избушке едва пробивал огонек самодельной свечи и пламя в печурке, сложенной из камня. Егора по его же словам дома никто не ждал, и возвращаться ему туда было не с руки. Но, продолжая путь на восток, он мог бы найти для себя новое применение. Мое положение было вполне определенным, и, кроме того, исходя из условий отставного генерала, я не в праве был покинуть своего хозяина. Во время перевязки раненой руки Семилетов четко, по-военному, выразил свое мнение, которое касалось, как ни странно, всех нас: «Новая власть не примет нас на свои маневры». Я оценил сквозное ранение руки как неплохое, и наложил новую повязку, пустив в ход последний рукав своей рубахи. Решили двигаться на восток, а там, как нам было известно, можно было добраться до русского Харбина.
      Утром, по доброй традиции собрав хорошую охапку хвороста из какого-то кустарника, растущего поодаль, и сложив его под навес возле избушки, покинули гостеприимное пристанище, которое помогло найти нам свою дорогу.


      …В то время поезда останавливались у перрона Вологодской станции несколько в стороне от нового здания вокзала. Вероятно, по той причине, что народ скапливался на станции в таком количестве, что служащим вокзала было трудно нести свою службу. Счастливчики, занявшие места на лавках и на полу зала ожидания, задыхались от спертого воздуха пестрой публики, от угара четырех вокзальных печей, от дыма самокруток, от печального аромата донельзя заношенной одежды из овчины, мужицких портянок, резких перебранок баб, возникающих по разному поводу среди желавших уехать. Ожидающим, оставшимся под открытым небом, повезло дышать чистым воздухом с примесью дымов костров, у которых можно было обогреться или приготовить скромную пищу. Ночевать приходилось в теплушках с буржуйками, стоявших во множестве в тупиках и на дальних отгонах. Ночевали не одну ночь, дожидаясь появления сначала слухов, а потом и лязга сцепок из, потемневших от времени, вагонов и заветного гудка паровоза.  Расписание поездов, что висело на самом видном месте, было обозначено еще тем годом, когда они ходили по часам, висевшим до сих пор над головами, и застывшими безнадежно…


       За окном вагона медленно проплывали картины природы. Трудно было поверить, что в эту пору поздней золотой осень, где-то могли происходить события другого толка, отличные от того настроения, что дарила еще глазу внимательного человека. Пассажир, занятый своими, порой безрадостными думами, сидел молча, стараясь не смотреть на лица людей, что находились на лавках напротив с закрытыми глазами. Время от времени раздавался сиплый, простуженный паровозный гудок. Перестук колес под вагоном отмерял прожитый путь.
       Поезд двигался уже трое суток, останавливаясь на больших станциях для того лишь, чтобы сменить паровоз с запасом воды и полным тендером дров или угля. Это было время, чтобы пассажир мог купить или обменять на летучих, стихийных рынках на ближних подступах к вокзалу все что угодно, начиная от табака, хлеба, отваренного мяса, до самогона в больших и малых бутылях, кое-какую верхнюю или нижнюю одежду и сапоги. Зайдя в здание вокзала, можно было заполнить свой чайник кипятком и узнать последние новости, догнавшие поезд на перегоне. Новости были самые разные. Хороших было меньше, зато новости вчерашние успевали уже обрасти разными подробностями, постепенно становясь слухами.

       Чтобы хоть немного оживить дорогу, наш проводник Егор Семенов тихо рассказывает интересные охотничьи истории. Слушателей искать не пришлось. Тетка с двумя ребятишками и узлами восседали на скамейке напротив нас. Возле окна, приткнувшись боком к самому большому узлу, лежала девчонка лет десяти. По правую руку от женщины сидел мальчишка, видимо, года на три моложе своей сестры. Он очень внимательно слушал Егора, чего нельзя было сказать о тетке, его матери. В поддёвке неопределенного цвета она сидела и делала вид, что дремлет. При каждом громком звуке веки на ее округлом лице вздрагивали, и передавали беспокойство губам. Мальчишка в распахнутой на груди, ладно перекроенной умелыми руками бекеше и теплых портках, не пропускал ни единого слова рассказчика. Девочке досталась бекеша из кусков того же кроя овчины с вшитыми клиньями другого цвета. Она тщетно пыталась задремать, время от времени поправляя положение левой руки под головой. Красивый шерстяной платок норовил сползти с головы при каждом движении.

       Когда Егор заканчивал свою историю о ловком зайце, обманувшем его на своих петлях, лицо мальчика засветилось от радости. Он не удержался и коротко хохотнул, задвигав ногами в сапожках под скамейкой. Катанка на голове мальчика немного съехала на лоб. Левая рука поправила шапку, потревожив локтем мать. На ее лице промелькнула тень досады. Завершив рассказ, Егор посмотрел мальчишке в глаза, а он, словно угадав немой вопрос, закивал головой, согласившись на продолжение. Семенов изменился в лице, начав другую историю.
       – История эта случилась поздней осенью. Погода стояла хорошая, сухая. Мягкий солнечный свет, исходивший от сохранивших еще листву берез, радовал глаз; прохладный воздух с легким ароматом горечи молодого вереска на недалеком болоте бередил дыхание. Связчиком моим был местный карел Клим Хокка. Я спросил Клима о его фамилии. Он ответил с некоторой гордостью: «В нашей семье все охотники… Все “волки”!» У Клима была собака Кайра, хорошо знающая свою службу. Мы продвигались по сложной местности уже час. Клим уверял меня, что вот-вот за очередным увалом покажется красивый лесистый распадок. Потом, поворчав что-то тихо себе в редкую бороду, напомнил мне, что для хорошей охоты, мол, еще не время, надо, мол, подождать молодую луну. Мы остановились на минуту, чтобы перевести дыхание после очередного затяжного подъема по склону очередной возвышенности.
       – Тебе повезло, Клим. Ты встретил любителя красот местной природы. Я очарован! – я сказал это достаточно просто, чтобы спутник правильно оценил мои слова.
Хокка улыбнулся и продолжил путь. Через короткое время мы вошли в смешанный лес. Я заметил, что Кайра стала вести себя нервно, время от времени поглядывала в нашу сторону, сдерживая голос. Потом она двинулась немного правее, пока не скрылась в редком ивняке. Услышав голос собаки, Клим отправился вслед за ней. Я едва успевал за ним.

       Увиденная картина сильно удивила. Между деревьями угадывается тропинка. Даже не тропинка. Нет… Скорее хожалое место, истоптанное, ранее бывшее непорочно нетронутое, но место, где оставлены грубые следы обуви. Мои глаза различают отпечатки армейских сапог и тут же, чуть в стороне, замятая раньше трава, но потом поднявшаяся вновь. На нижней ветке сосны чуть выше трех аршин от земли – обрывок веревки. А рядом, в двух шагах – висящий странный ободранный мешок. Из него торчат в разных местах сухие листья. Мешок легкий. Покачивается на ветру. Что-то заставило меня присмотреться к нему. Когда я стал различать то, чем был раньше этот мешок, мне стало не по себе. За спиной я услышал тихий голос Клима.
       – Ты хороший человек, Егор. И сейчас растерян. И напуган. Ты запомнишь эту картину до конца дней своих. Наш народ, карелы, люди древних племен, пришедших на эту землю сразу после потопа. Кроме нас и зверя в начале жизни леса, пожалуй, мало кто еще тут прижился. Карелы выжили, дали корни. Кому-то это не нравилось. Кто-то стал заходить на нашу землю. С заката. Грабили. Убивали. И оставляли свои метки. Враги всегда вешали знаки на деревьях – карелов. Наши охотники упреждали. Умелые охотники, карелы, могли хорошо свежевать убитого зверя. Забрать нужную в деле шкуру. Но здесь шкура нужна была для того, чтобы набить ее сухими листьями и подвесить повыше. Ее снимали второпях. Этот чужак висит здесь долго. Месяц. Два или боле.
       – Нам надо уйти отсюда, Клим.
       – Ты прав. Здесь не то место.
       Клим тихо свистнул. Собака внезапно появилась со стороны, тихо осматриваясь. Мне было уже не до охоты. До своей стоянки у большого озера мы возвращались, не проронив больше ни слова…


       Тягостную тишину вечернего вагона прервал настойчивый шепот. Сидящая напротив нас женщина перекрестилась и шептала молитву. Ее минуту назад постное лицо изменилось – выражая неподдельные чувства. Вытирая мокрые глаза уголком платка, тихо выговаривала:
       – Да как же это можно? Да разве они не люди? Сколько греха, поди, на земле сотворено, а новое еще приходит. – Мальчик растерянно смотрел на мать, не зная, как себя вести. Девочка, наконец, заснула…


       …Нас высадили из поезда в Екатеринбурге в полдень. Накануне вечером Михаил Андреевич почувствовал себя плохо. Высокая температура и плохой кашель. Я надеялся достать доктора в большом городе. Когда поезд остановился, я нашел на вокзале врача и привел его к больному.
       Врач зачем-то прихватил с собой двух санитаров с носилками. Доктор поднялся в вагон, санитары остались на ветру. Мамаша с детьми куда-то вышли. Осмотр занял какое-то время. Послушал, постучал пальцами по груди, посмотрел язык и глаза. Несколько несложных вопросов Михаилу Андреевичу. Затем доктор укрыл больного его шинелью до подбородка. Дежурное лицо в ответ на ищущий взгляд больного, и молчание. Доктор похлопал правой рукой по груди полковника, подхватил свой саквояж и поднялся с лавки. Жестом попросил меня отойти в сторону и тихо проговорил, как приговор: «Туберкулез». Потом он сказал, что больного необходимо отправить в госпиталь. Голос его звучал так, словно пытался извиниться в своем бессилии с возможным исходом: «Надежда еще есть. Болезнь не запущена.