Рыбачий

бумаги или письма, так никто и не признался, – говорящие о делишках всего совета университета. Что-то даже появилось в прессе. После этого пришла команда сверху; а что могло быть выше? – из парламента, от тех бывших выпускников. «Травлю прекратить немедля! Выслать в двадцать четыре часа на материк с сохранением званий и работ!» Брикс, конечно, ожидать не стал – у него даже билет был заранее куплен, – до чего же дальновидный был старик! В порту шлепнули штамп об отбытии; Залман смачно плюнул на британский берег и был таков. Одна только потеря была, когда он проверял свой багаж – пропал большой плакат, нарисованный его рукой. Видно кто-то из студентов покусился во время подготовки лекции.

Но Брикс не пропал. Он всплыл в Голландии, у своего давнишнего друга. И тем памятным поздним, дождливым вечером отец поручил мне отыскать этого сбежавшего профессора. Даже не отыскать, а просто подойти аккуратно и поговорить. Дело в том, что люди отца присматривали за Бриксом, не выходя на контакт. Отец считал, что мое образование хоть в малой мере позволит завязать с ним разговор. Потом он рассказал, что все готово к отъезду, осталось только терми́н поставить, а последние инструкции получу уже непосредственно перед отъездом. Похоже, отец не нуждался в моем согласии отправиться на запад; ему было достаточно одного моего взгляда, того, что я все понял, а согласие человека у отца всегда являлось какой-то простой производной в решении уравнения.

Мне надо было выполнить данное обещание Афанасию. Я решил поговорить с отцом в этот вечер, в самое подходящее время.
Отец почему-то не был удивлен, когда я заявил о необходимости отправиться в Париж. Скрывать удивление на лице дает долгая техника общения с людьми. Но задавать вопросы учит уже другая наука. Мой интерес к Парижу необходимо было как-то завизировать. Так, чтобы не возникало ни одного вопроса о важности этого посещения. В коротких и логичных выражениях я описал проблему. Он встал и подошел к окну. Двор заливал яркий свет полной луны. «Какая красивая ночь, – тихо проговорил отец. – Это хороший знак». После минутного размышления отец сказал, что главная задача должна быть выполнена. В Париже у него есть надежный человек, к которому я смогу обратиться. Бумаги будут готовы. Все дальнейшие планы остаются в силе.


Перед отъездом я решил навестить Минь. Зачем? Да хотя бы чтоб проститься, да и объясниться не помешало бы. Объясниться… В сущности, мы толком так и не познакомились. Та первая наша встреча ничего не значила, чтобы что-либо объяснять. Вспоминал. Что-то думал о ней между лекциями и работой в цехе, не более того. Она была молода, могла сделать более выгодную партию, как тогда говорили – живи и радуйся, пока родители живы. У меня с этим делом было все как-то неуклюже. Как на вокзале, когда сидишь на чемодане с билетом в руках и ждешь, когда объявят твой поезд. И сейчас, когда получил новое свое назначение, если можно так сказать, сам не представляю, куда вывезет меня кривая по морскому маршруту. Но сказать об этом девушке все-таки просто надо было. Потому что думал, как-то представлял, зачем-то вспоминал. Иначе все было бы как-то нечестно что ли, неправильно. Не по-мужски.

Открыла она как-то сразу. Как будто ждала за дверью, правда, ее комната была совсем небольшая. Все под рукой. Другая прическа, сделавшая Минь еще моложе (куда же еще моложе?), но глаза уже не те. Появилась печаль и что-то еще, в чем я до конца не разобрался. Она стала что-то мне говорить, не давая возможности ответить ни на один вопрос, как будто заранее уже подготовилась, но, когда я хотел перебить ее, она жестом укротителя заставляла меня молчать, и начинала новую тему. Я вдруг понял, что она, верно, перенесла какую-то драму, может быть, даже роман, переспевший, словно яблоко на дереве с серым пятном плесени обмана. Я уже протянул к Минь руки, чтобы попросить ее остановиться, но она неожиданно развела их решительно в стороны, сделала шаг ко мне, стала такой близкой, что я почувствовал ее горячее дыхание, и ловко так запечатала мои уста тонкими пальцами правой руки. «Es tevi jutu, я чувствую тебя, – шептали ее губы, – tevi elpoju, дышу тобой, – говорили ее глаза. – Ludzu, dzirdi, ludzu, paliec! Пожалуйста, услышь, пожалуйста, останься!» …

…Я очнулся, едва первый неясный, робкий свет проник через окно маленькой комнаты. Минь проснулась раньше и тихо исчезла в зыбком харбинском воздухе. На столе записка: «Я опаздываю! Еда на столе. Прости…» Под бумажной салфеткой на деревянной тарелке – кусок пирога с рисом.
А что я ожидал? Хотя этого, произошедшего, не мог даже представить. Быстро собрался и вышел, захлопнув за собой с легким щелчком дверь. На мгновение задержался, рассматривая в сознании внезапно набежавшее чувство – вот и закончился очередной период моей жизни. Закончился ли?

Мне всегда нравилась эта ранняя пора, когда город медленно просыпается; ночные звуки сменяются неразборчивой утренней полифонией, но голосов пока мало; с реки потянулись медленные струи воздуха, и начинают тревожить застоявшийся за короткую ночь дурной тлен, пропитанный дымами многочисленных печей, неприятным запахом близкой Рыбной площади и тяжелой добавкой, исходящей из кожевенной мастерской, которую приютил один из соседних дворов. Прохожих пока мало, а те, что встречаются, скорее, похожи на привидения, которые внезапно появляются из нездоровой туманной дымки и так же быстро растворяются в ней без следа. Мне были известны эти улицы района Мудягоу. Я решил пройти стороной мимо узкой Рыбной площади, дойти до Бородинской, а там проходными дворами добраться до короткой Надеждинской. Эти улицы еще никогда не знали электрического освещения, и только слабый утренний бриз рассвета позволял неплохо ориентироваться. Я поравнялся с очередной темной аркой, когда на меня напали. Напали по-воровски, сразу с трех сторон. Набросили на голову какой-то вонючий мешок и оглушили.
Очнулся я от какого-то неясного шума. Открыл глаза и попытался осмотреться. Солнечный свет пробивался через, заколоченное досками, окно под потолком; сырые кирпичные стены и темное пятно двери в углу. И там, за дверью, вновь что-то негромко скрипнуло, дверь слегка приоткрылась и застыла на месте. Я резко приподнялся, встал на колено и осмотрел земляной пол подвала. Не найдя ни одной причины для дальнейшего пребывания в этом месте, я быстро встал и, подойдя к прямоугольнику двери, медленно потянул за ржавую кованую ручку. Тяжелая на вид деревянная дверь почти без шума отворилась.

Мне не раз приходилось слышать о похищениях. Людей потом продавали; если покупателя не было, увозили за город, на поля. Там человек трудился с утра до вечера за пайку и короткий отдых в сарае. То, что я увидел за порогом двери, несколько озадачило меня – два связанных человека тихо лежали без движения. Их молчание стерегло старое изобретение человека в виде ветошки, помещенной в рот. Удивился выбору цвета этой ветоши, торчащей неровными пучками из ртов разбойников. Все, как у Стендаля из прошлого века. Красное и черное. Интерьер помещения никак не вязался с эстетствующим моим спасителем, которому удалось нарушить планы похищения. Разгадка нашлась через мгновение, когда я увидел носки у лежавших на полу людей. Красное и черное! Все по классике.
Надо было привести себя в порядок, и я направился в давно известный мне трактир Поцелуева на Балканской. Меня не успели обыскать, или не умели искать, и мне удалось неплохо перекусить и обдумать все злоключения. Была ли связь между романтической моей встречей с Минь и похищением? Как следует расценивать освобождение? Инсценировкой или поступком, чтобы не допустить успешное завершение моего похищения? Первое отвел сразу – от дома девушки я шел по случайно выбранному маршруту. Не будут же злодеи устраивать засады во всех темных арках района. Второе… Хорошо зная довольно скучные приемы похищений из газетных разделов о происшествиях в городе, нетрудно было решить второе простое уравнение – свидетелей быть не должно. А это значит, что меня не дали похитить. Меня, выражаясь очень примитивным языком, просто пасли. И отсюда напрашивается третье уравнение. Кто и с какой целью?
Вернувшись домой, поговорил с Фаном. Он рассказал все последние новости, посматривая на мое лицо и несколько помятый вид – я не успел переодеться. Я сослался на усталость и ушел к себе…
*******

… Три месяца спустя под проливным дождем я сошел на пирс Гавра. Этот ливень мог омрачить мою поездку под спудом ночи. Оформив свое появление на берегу Франции, стал искать какой-нибудь транспорт. Видно, я плохо знал парижскую жизнь. Она была круглосуточной и без перерывов на обед. Как раз я бы не отказался перекусить в любом местном кабачке. Отец назвал мне адрес и название ночного тихого кафе с невысокой репутацией. Именно такие места обещают интересные знакомства. Меня также предупредили, что в районе порта ночные прогулки одинокого путника, мягко говоря, не рекомендованы. Я остановил третье не очень чистое такси, назвал адрес. Пара коротких фраз водителя выдавало его арабское происхождение, и мы провели всю дорогу молча. Вывеску нужного мне места я заметил за последним поворотом. Водитель поинтересовался, не нужно ли подождать, но после отказа улыбнулся и уехал.
До встречи у меня было минут пятнадцать. Я заказал черный кофе и сметану и занял столик у окна. Какой-то мужчина тихо разговаривал с молодой женщиной за столиком в углу. Мне надо наблюдать за входной дверью.

Отец не назвал мне, кто должен прийти на встречу. Выразился туманно: «Ты это почувствуешь». Непогода над городом не думала униматься. За немытым стеклом кафе ARAF ярко сверкнуло и сразу обрушился трескучий грохот. Хлопнула дверь и маленький человечек в плаще, пытавшийся закрыть зонт, с которого сочилась вода, мельком осмотрел небольшой зал и превратил, наконец, зонт в удобную трость. Он подошел к освещенному рубежу стойки и что-то тихо сказал. Получив свой стакан с долькой лимона на борту, он, не выбирая, а только взглянув мне в глаза, сразу подошел к моему столику и положил шляпу на подоконник. Не говоря ни слова, он удобно расположился, установив свой зонт рядом у стены, взял стакан и медленно, словно это был не алкоголь, а самая вкусная холодная вода на свете, стал вкушать свой напиток. Покончив с лимоном, сложил руки на столе и еще раз взглянул на меня, видимо, в надежде, что я заговорю первым. Не выказывая удивления, я все еще молчал. По округлому лицу китайца пробежала искра улыбки.

       – Терпение – ключ к радости, – тихо произнес старую поговорку по-китайски. Мне понравился его голос. Человек оценил мою выдержку и продолжил медленно. – Когда занимаешься поисками с благими намерениями, дорога покажется короткой.., – вторую часть китайской поговорки он произнес по-корейски.
       – Если рядом с тобой верный друг, – добавил и я по-корейски.
       – Вам передают привет из Харбина, и надеются, что долгий путь не очень утомил вашу решимость.
       – Чего-чего, а вот решимости у меня хватает. – Китаец был старше, но он пришел вторым.
       – Можете называть меня Чен, – сказал человек и лицо его осветилось легкой улыбкой.
       – Мое имя вам