Рыбачий

Нужен карантин и покой…»
       Санитары хотели вынести полковника на куске брезента. Я отодвинул их в сторону, наклонился к Михаилу Андреевичу ближе к лицу. Что-то сказал ему тихо, и говорил только для него. Он сильно сжал мою руку: «Не забудь наш разговор. И свое обещание, – вспомнил что-то, добавил, – осенние листья…» Он отпустил мою руку. Я вынес его на руках из вагона и уложил в карету скорой помощи. Егор вынес наши вещи и стоял рядом, не зная, что сказать. Я похлопал его по плечу и пожал руку: «Похоже, Егор, наши дороги расходятся здесь, на этом месте».

      Четыре дня спустя я стоял перед могилой… Больничная санитарка, добрая душа, сказала мне имя батюшки и адрес кладбища. Михаил Андреевич давно еще сообщил мне, что оставляет для последней службы средства. Я нашел церковного настоятеля, передал золотую монету, изложил последнюю просьбу почившего. И тогда, стоя под легким снегом у той могилы, я помышлял лишь о том, что, если Михаил увидел меня, то сможет получить, либо, хотя бы прикоснуться таинства. А для меня открылась уже другая дорога.

      Мне удалось добраться до русского Харбина. Но радости особой я так и не ощутил. Зачем только люди стремятся сюда? Здесь можно было только укрыться от долгов своей прежней жизни. Но ценность… ценность этого пребывания была призрачной, не более чем утренний туман над волнительной водой реки Сунгари. Я нашел работу на стройке нового депо. Железная дорога росла. Ей нужны были направления и руки людей. Без этих теплых рук Дорога была мертвой прихотью зачавших ее людей. Я отдал ей два года своей жизни и ногу, поломанную в неудачном месте, и очутился на улице, на костылях, без средств и без сомнения, что все это не стоит того, что здесь отдают каждый день тысячи людей. Остался тонкий лучик надежды. Надежды в том, что я еще кому-то буду нужен. И в тот полдень, когда я сидел на паперти храма и, услышав человеческий голос, открыл глаза, меня ослепил мягкий свет солнца и я увидел бородатого старика в застиранной гимнастерке на коляске. И это был человек, умеющий слушать…
*******

В тот день Афанасий… Наумов, Афанасий Кузьмич вернулся поздно. Разгрузил коляску, распряг лошадь. Задав ей корма, набрал ведро воды и поставил его на место.
Под навесом летней веранды сидел мой отец… Ли-Донг, вполне успешный оптовый торговец, заработавший в своей среде странное прозвище “Целитель Востока”, имеющий широкие связи, но, ко всему прочему, не нарушавший границ дозволенного. Афанасий зашел под навес и поприветствовал отца. Как давно знакомый, он стал рассказывать городские новости, пока хозяин дома наливал чай в чашку. Этот сорт Фану особенно нравился. Чашка быстро опустела. Фан осторожно перевернул ее и положил на блюдце к удовольствию отца, которому нравился этот странный прием русского человека.
Потом они долго сидели и тихо разговаривали. Им нужно было многое рассказать друг другу.
Работа всегда нравилась Афанасию Кузьмичу. Отвлекала порой от тяжелых мыслей, налаживала на приятные. Вырваться к Николаю Гаврилову удалось только дней через десять, когда случилось поехать по поручению Ли-Донга доставить ящик с товаром по адресу. Исполнив наказ, Афанасий повернул лошадку в сторону известного храма, по пути купив нужные газеты у мальчишки-газетчика. Зная порядок, завернул коляску в ворота, уплатив монету сторожу под навесом. Сторож растолковал, как найти батюшку.
– Гаврилов? – батюшка внимательно рассматривал мое лицо. – Был такой. Помер. Уж неделю как. – И, будто вспомнив что-то, тихо спросил. – Так ты знакомым его будешь?
– Да. Мы давно знакомы.
– Пойдем. Я провожу.
Мы неторопливо дошли до края церковного участка, в дальний его угол. Вдоль забора поднялись уже березы, укрывая малое кладбище этого мира от суеты городских улиц. Бугорок песчаный и деревянный крест с именем.
– Он переживал сильно, – тихий голос священника не беспокоил воробьев на ветках, – все ожидал кого-то. Потом позвал меня. Сказал, что к нему придут. Он говорил тихо, едва слышно. Будто вспомнив что, сказал уже четко: кто, мол, придет и спросит меня, передай, мол, вот это – и вложил в мою ладонь кисет.
Мы вернулись к храму, зашли в конторку. Батюшка достал из ящика и передал мне красивый кисет.
– Я велел послать за доктором. Он недалеко здесь… Русский. Еще он что-то говорил о листьях. Он сказал: «Ты знаешь, как нас называют? Осенние листья – свою родину мы потеряли, а новую не нашли». А доктор… он осмотрел его, подошел ко мне и сказал горькую правду:
– Мы с вами как будто коллеги, батюшка. Но, бывает, душу вылечить легче, нежели тело. Я дал ему укрепляющее. Если проживет до утра – его право. Я зайду завтра и отвезу его в больницу. Ну, а если вдруг он передумает, то, выходит, он весь тогда ваш.
Афанасий зашел в храм и заказал заупокойную службу. Потом купил свечу и возжег ее на каноне слева от иконостаса. Нужные слова как-то сами всплыли в памяти: «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Николая. Прости ему вся согрешения вольные и невольные и даруй ему Царствие Божие».
Возвращался домой, представляя последние дни человека, с которым знаком был будто накоротке, но увидел, словно брата. И теперь, выходит, он весь его. И долг отдавать, получается, тоже ему.
– Да будет так, – сказал он негромко, но лошадка повела левым глазом в его сторону и выровняла свой неторопливый шаг.
*******

13-е июля 1931 года
Я придумал, как мне быть с девушкой Минь. Надо просто пойти и поговорить… Пару раз заходил к ней домой. Маленький хозяйский домик на два конца. На стук никто не открыл. Небольшой двор. Тонкая береза. Оставить записку? А зачем? Она еще учится, а нагуляться успеет. Потом позвонил как-то вечером. Ответила сухо, сослалась на время. Зачем только она так сказала – так и не понял. Она же еще не знала, что по голосу можно узнать забавные вещи. У нас на курсе был один интересный инженер-электрик. Корецкий. Так он учил нас, что любой сигнал можно отличить по его голосу. Однажды он подловил нас – меня и двоих моих товарищей – в недорогом кабачке. Пришлось угостить. После второй он стал изрекать такие вещи, что даже самый опытный наш знаток девушек удивлялся. «Спешите жить! – продолжал он, не выпуская стакан из рук. – Прислушивайтесь к голосам девушек. И вы найдете ту, одну, которая подаст вам свой сигнал!» Мы даже поспорили после того, как обсудили эту тему. Но, по чести признаться, у Владимира Корецкого все с этим делом получилось. Жена, которая приносила мужу еду в мастерскую, когда тот задерживался, трое детей, ходившие в старшие классы школы поблизости. Что это было? Счастливый случай? Или простой закон электротехники?
Так или иначе, однажды поздним дождливым вечером ко мне постучал отец. Решив подтянуть свой английский, я читал Сервантеса в переводе с испанского, сидя за письменным столом. «Дон Кихот» никогда меня не увлекал, поэтому я отложил его с неким чувством выполненного долга. Отец даже не взглянул на красочную обложку книги, занял место с другой стороны стола.
– Надеюсь, ты помнишь наш разговор. Ну тот..., – и отец коротким поворотом головы куда-то за спину напомнил мне. Я прекрасно помнил все разговоры с отцом – это были редкие события.
– Помню.
– Прекрасно. Тогда постарайся не перебивать меня.

Перебивать отца не позволяли себе даже его друзья. Я никогда этого не делал по одной только причине – мне нравились его законченные, хорошо отточенные мысли, уложенные в достаточно короткие фразы. Там не было ничего лишнего, никакой шелухи, порой, загрязняющей нашу речь, но готовые к исполнению инструкции или приказы. Если слушать отца не напрягаясь, можно было получить даже некое подобие удовольствия, когда в сознании подчиненного возникают красочные картины возможного времени, а память сохраняет зачем-то удачные выражения.

В тот вечер отец раскрыл для меня достаточно интересный материал. О чем он говорил… Сказал, что у него есть связи на высоком уровне. Что связи эти не раз приносили ему знания, куда направить свои возможности в коммерческом плане. Но сейчас, в ближайшие два-три года нас ожидают большие перемены. В бамбуковом лесу на большом восточном острове просыпается тигр. И он голоден. И лисы рядом нет. Он придет к нам, чтобы утолить свой голод. Я с трудом вспомнил эту историю с лисой. Но здесь лисы не было. Значит голодный тигр не будет нуждаться в хитром провожатом, а придет один. Но коммерции претят потрясения. И отец выдал еще один оборот. Перед этим он зачем-то подошел к двери, прислушался и тихо отворил ее, едва пропустив узкую полоску света из коридора. Так же тихо затворил дверь, и вернулся на свое место. Он старался говорить голосом уверенного в своем деле человека. «Дерево хочет покоя, но ветер еще долго не утихнет», – сказал он тихо, глядя мне в глаза, чтобы убедиться, что я понял его. Я знал эту красивую историю. Ясно понимал, что он хочет этим сказать. Я смотрел на отца, мне показалось, что он немного побледнел, заканчивая последнее старинное изречение. Значит, он был сейчас взволнован, зная, что, если его услышат чужие уши, его не смогут спасти никакие связи. Пожалуй, подумать о будущих последствиях своих дел сейчас самое время, чтобы не случились неприятности. Я смотрел отцу в глаза, показывая, что понимаю ход его мыслей.
– Я хочу сделать тебя обеспеченным человеком, сын. Я достаточно пожил на свете вместе со всеми своими друзьями. Мне некуда идти. Таких как я не ждут там, куда я хочу отправить тебя. Где ты должен устроить свое будущее, найдя человека. Но ты должен спешить – медведь в холодном городе скоро должен очнуться, потому что его уже беспокоит мышь, – тут отец замолчал, словно ожидая мой сигнал понимания.

Не отрывая взгляда от темных отцовских глаз, старался понять простое изречение. Мысли бешено крутились в поисках правильного ответа очередной шарады: холодный город, медведь, мышь… Что бы это значило? Медведь – бер. Бер в холодном городе. И тут меня осенило! Сколько раз я читал об этом далеком, холодном городе! И там, в газете, часто пририсовывали мышь, которая пытается что-то сказать зверю на ухо. Я коротко кивнул отцу, и он продолжил.
Какое-то время назад ему попалось сообщение в научной прессе, да-да, и там приходилось читать интересные статьи. Речь там шла об известном физике, живущем в Германии, сделавшем свою карьеру на открытиях фундаментального характера. Потом он отправился на Остров, в Лондон, в Оксфорд. Это был его родной университет. Там же защитился, получил степень. А в тот год он приехал из Германии, чтобы, как он сказал, перевернуть мир. Говорят, университет гудел от возбуждения, словно пчелиный улей. Ну как же – приехал их выпускник, и теперь расскажет человечеству о короткой дороге через время. Все эти разговоры стали тушить, как начало пожара на судне. Профессор Брикс, а это он был возмутителем покоя, названным виновником скандала, отчаянно пытался бороться, как он тогда заявил, со слепцами, недостойными своих званий. Да куда там! От его реакции, а, надо признать, авторитет у Залмана Брикса был в ту пору еще на высоте, выступила практически вся верхушка университета; дело дошло до лишения званий, публичного отречения, но побоялись. У профессора, как оказалось, были какие-то материалы –