умения. Они напечатают все, что угодно пока платят. Да шли бы они куда подальше.
-Не расстраивайся, - в качестве поддержки улыбнулась мама, - Я знаю, что ты можешь выразить достойные образы. Видишь, тебе сказали, что твои труды имеют смысл, это уже хорошо.
-Да, меня это устраивает, - кивнула Она в ответ.
Это означало, что Она могла продолжать выражать свои мысли, основанные на музыке, подсказанной Дэфом, подсказанной Ей самой Обителью.
К написанию «Возможно все» Она подошла куда более серьезно, понимая, что Ей не стоило спешить, тем более, что никто не требовал от Нее каких-то сроков. Она была вольна, время работало на Нее, к тому же деревенские дела требовали куда большего времени и внимания, что позволяло Ей лишь все больше проникаться предстоящим материалом. Она будто настраивалась на связь с самой собой, передававшей Ей первые впечатления и ощущения оттуда, где Она чувствовала себя максимально комфортно, благодаря силе Обители, ожидавшей Ее ради Нее же.
И это были будто образы не Ее, пребывавшей в привычном реальном мире рядом с мамой. И с первых же строк новой работы Ей позволено было услышать этот необыкновенный звук, таившейся внутри Обители, не пропадавший в Ее голове ни на мгновенье. И будто Она хотела написания «Возможно все» именно в привычном реальном мире, а не где-либо еще.
Был ли процесс написания «Возможно все» сложным? Однозначно нет. Образы сами приходили к Ней, поочередно сменяя друг друга пока предыдущий не был изложен до конца, уступая место следующему. Нумерация комнат, обозначавших и озаглавливающих каждый из них, совершенно не была привязана к Обители и не несла смысловой нагрузки. Самым важным было именно хаотичный порядок, благодаря которому данный материал можно было начинать с любого фрагмента.
За исключением, конечно, последнего, обозначавшего выход из этой некоей многокомнатной конструкции.
Процесс написания «Возможно все» оказался для Нее даже более приятным в сравнении с процессами написания прочих работ. Особенно перед началом рабочего дня.
Она научилась просыпаться рано утром для того, чтобы делать все новые записи перед деревенскими делами. Закончив один фрагмент (комнату), Она непременно зачитывала его маме, чтобы получить от нее оценку и долю критики, и последней Она, естественно, побаивалась, хотя критика действительно была бы Ей только на пользу. Впрочем, Ей мало что приходилось исправлять в уже записанном материале. И до перенесения очередного образа на бумагу Она не позволяла себе рассказывать о нем маме, боясь разрушения его до самого основания.
Она действительно хотела раскрыть каждый фрагмент этой новой работы, все больше казавшейся Ей наиболее удачной в сравнении с уже записанным ранее материалом. Постепенно «Возможно все» становился Ей все более личным и родным единым целым, которое Она уверенно возводила и поначалу даже не понимала, что именно должно было у Нее получиться в итоге.
Одно, однако, Она знала наверняка: каждый образ, составлявший «Возможно все», должен был быть записан своим неповторимым цветом. Так хотела Обитель, для достоверности сохранения цветовой гаммы в каждом ее проявлении, встреченным Ею во время перемещений Ее по бескрайним просторам Школы.
Даже больше того, мама озвучила это требование Обители первее своей дочери.
-Думаю, было бы в тему покрасить каждый эпизод в твоей работе определенным цветом для придания соответствующего настроения, - предложила она, - Если ты еще не поняла, цвета так и напрашиваются в эту конструкцию, она просто не должна быть однородной массой. Ты созидаешь целый мир, а не пишешь статью в газету.
И последние мамины слова будто привели Ее в чувство, выдернув из состояния беспамятства. Она вдруг пришла к мысли, что «Возможно все» - всего лишь небольшой фрагмент куда большего полотна, готового быть развернутым Обителью перед Ней, первый шаг Ее в этом направлении.
Это «Дом» должен был предстать перед Ней в черно-белом варианте, лишенный для Нее В ЭТОМ РЕАЛЬНОМ МИРЕ ярких сочных красок, призванный лишь напомнить Ей о его существовании. Быть может, не только Ей.
И когда Она, наконец, начала воплощать «Возможно все» в том виде, в котором этот материал должен был быть записан, а именно в цвете, на экране ноутбука, специально приобретенного Ею для работы, Она обнаружила вдруг, что образы, которые Она так старательно прописывала строчка за строчкой, оставались неполными. И больше того, то, что оставалось вне строчек, не должно было бы быть отражено Ей в письменной форме.
А самое интересное, то же самое чувствовала и Ее мама, которая стала наблюдателем за Ее работой.
-Как называется то место, которое ты описываешь в этих образах? – спросила мама по окончании написания всего материала, лишенного лишь обложки, но насыщенного содержанием.
-Обитель, - не стала утаивать от мамы Она, - Такое место, где нет ни времени, ни пространства, но вместе с тем, сохраняющее все возможные их формы. Это очень трудно представить, даже почувствовать. Но тем не менее.
-«Дом» тоже имеет отношение к Обители, верно? – легко догадалась мама.
-Звучит как бред фантастического содержания, - как-то виновато улыбнулась Она, тем не менее, знавшая правду.
-Не будь у тебя этих рукописей, я бы так и сказала с учетом твоей тяги к чтению с ранних лет. Мол, в твоей голове слишком многое перемешалось, что должно быть разбавлено обязательной личной жизнью. Тебе уже давно пора быть с кем-то. А ты, вот видишь, о чем рассказываешь.
-ЭТО моя жизнь, - мягко отвергала Она, - Привязанная к Обители. Кажется, что она и есть подлинник.
-Почему именно Обитель? – поинтересовалась мама.
-Все принадлежит ей, все является ее частью. Нет ничего, что было бы вне ее: любой Хаос, из которого рождается бытие – ее Хаос, который все равно остается внутри Обители.
-Вроде Матрицы? – попыталась понять Ее мама.
-По факту нет никакой Матрицы, - покачала Она головой, - Есть условия, не допускающие отклонений, иначе не было бы и никакой Обители, не было бы вообще ничего. Матрица придумана людьми, уровень мышления которых практически примитивен в сравнении с условиями, благодаря которым Обитель вообще возможна. Матрица существует только лишь в недоразвитом людском мышлении.
-И кем прописаны эти условия? – допытывалась мама.
-Обителью… Представь саму Жизнь, саму Мысль, само Осознание Существования, имеющее некую материальность. Я не знаю, как я могу доступно объяснить тебе, что такое Обитель и основной принцип ее жизни. Быть может, ты права, и тогда и «Дом», и «Возможно все» не более чем внешняя оболочка, обертка, под которой все невероятно настолько, что моего ограниченного людского ума просто недостаточно, чтобы описать это в словах. Даже в грубой форме, даже приблизительно, даже в сравнении.
-Именно поэтому ты говоришь об этом звуке в Комнате №20. Тонкая невесомая точка, внутри которой какая-то бесконечно огромная и грубая масса, непреодолимая из-за своей бесконечности, - заключила мама, казалось, понимавшая каждое Ее слово.
-Оставаясь, по сути, внутри Обители, мы можем наблюдать ее как будто снаружи. Но голос Обители, заключенный в этом звуке, дает возможность увидеть больше того, что она предлагает. Не только увидеть, но стать частью этого, недоступной для уже существующего порядка вещей. Все равно, что быть свидетелем Великого Созидания.
-Не о смерти ли ты говоришь? – почти сразу уточнила мама, - И о том, что по ту ее сторону?
-После смерти нет никакой той стороны, - со знанием дела заявила Она, - Продолжение есть только по ту сторону жизни, обозначенное этим звуком.
-И где ты только набралась всего этого? – не смогла сдержать улыбки мама.
Но за этой улыбкой Она отчетливо видела некоторые ее сомнения. Мама была явно заинтересована этой темой. И эта заинтересованность была выражена, в том числе, физическим омоложением мамы, отразившемся на ее лице гладкостью кожи и почти полным отсутствием морщин. Будто предстала перед Ней подлинная Агрис, не могущая умереть по естественным причинам в силу особенностей своего природного естества, принадлежащая, как и Дэф, к особой касте мыслящих человекоподобных существ, именующих себя Воинами. Будто тело Агрис на мгновенье заменило собой физическое неполноценное тело Ее мамы, конечно же захваченное неизлечимой болезнью и постаревшее под ее влиянием.
И хотя внешне Агрис и Ее мама не были похожи друг на друга (и Она знала об этом), в данный период времени мама оставалась рядом с Ней.
Да и Она сама чувствовала некие изменения, произошедшие с Ней после Ее разговора с мамой об Обители. Как будто это Агрис хотела знать как можно больше на данную тему, чувствовавшая, что для нее времени остается все меньше.
-Я видела сон, - не смела скрывать от Нее мама следующим утром за завтраком, голос которой, однако, не изменился, и оттого Ею овладело нескрываемое облегчение.
-О чем? – поспешила поинтересоваться Она.
-Обитель, - не сразу пустилась в откровения мама, пытаясь обдумать каждое свое слово, - Я знаю, что это была Обитель. Я спускалась вниз по ступеням, какие ты описывала в одной из Комнат в твоей рукописи. Разбитые, покрытые мхом, ступени казались бесконечными, уводящие меня все дальше во тьму. И чем ниже я оказывалась, тем яснее я слышала целый хор самой настоящей пустоты, которая была в конце этой лестницы. С каждой новой ступенькой я все яснее видела невероятно огромных размеров пространство, некий Зал, может, несколько Залов, соединенных в одно целое. Я слышала бессчетное количество самых разных голосов, скопившихся внутри этого места. Как будто они не то, что не могли покинуть его, но не должны были оставить пространство пустым, постепенно собиравшиеся длительное время в одной конкретной этой точке. И все больше я понимала, что я тоже должна была присоединиться к этому невероятно многочисленному хору.
Но что самое удивительное, я не боялась спускаться все ниже и ниже. Мне не было страшно с каждым новым шагом вниз. Я помнила, что видела что-то другое в этот момент. Я помнила некое восхождение, вознесение далеко в темное небо какого-то другого пространства навроде очень длинного конуса, вершина которого находилась вообще где-то в космическом пространстве. Я не могла воспроизвести его в своей памяти визуально, лишь знала, что видела это. И мне было как-то не по себе от одной только мысли обратиться к этим воспоминаниям.
Оказавшись на лестнице вниз, я будто укрывалась. Но не пряталась и не пыталась сбежать, всего лишь как бы набросила на себя одеяло, чтобы было тепло при жутком холоде снаружи.
Но мне так и не удалось добраться до самого конца лестницы вниз. Чтобы то, что само собой возникало и становилось яснее и четче у меня в голове, стало, наконец, физической реальностью. Всего несколько ступенек отделило меня от этого невероятного погружения в столь гудящее пространство, невероятно живое, звучащее самой Жизнью, наполненное мыслями и образами, которые никогда не смолкают. Но там, в вознесении, и я знала это совершенно наверняка, ничего такого не могло быть, хотя однозначно было что-то другое и не менее огромное и фантастическое. Однако я оказалась на самом пороге, который никуда не ускользал от меня, и если бы я обернулась, чтобы увидеть лестницу
