матерью, оказавшейся перед лицом близкой смерти. И тогда Она слышала жуткое звуковое сопровождение этих образов, с трудом называемое мелодией. Всякий раз это было что-то другое, тем не менее возвращавшееся к единому и бессменному первоисточнику.
Даже положивший хер на Нее и сбежавший пиздец (и отцом его трудно было назвать), казался Ей мутной вторичностью, не заслуживающей сколь должного внимания. Это мама долго переживала из-за этого козла, бросившего и жену, и дочь на произвол судьбы.
И то из-за него мама медленно, но верно поползла в пропасть. Мама не могла оправиться от этого удара, хотя внешне старалась казаться и казалась сильной, создавая убедительную иллюзию быстрого восстановления после столь мерзкого крушения семейных отношений. Однако Она чувствовала материнскую боль столь же остро, как свою собственную, которую испытывала сама.
-Переживем, девочка моя, - утешала Ее мама, будто утешала саму себя, - Не особо твой отец нам и помогал.
Когда Ее отец просил маму о разводе, она не колебалась долго. Больше того, мама не бегала за ним, не умоляла вернуться, не кидалась в ноги.
Но не раз Она заставала маму плачущей первое время после этого развода.
Кажется, это и был тот период, во время которого Она наткнулась на Stratvm Terror – Death of a Mother. Совершенно случайно, совершенно неожиданно для себя, и в то же время с ощущением некоей истины, внезапно появившейся в Ее сознании. И Она не могла пуститься в подробности этого важного события в Ее жизни, и как именно данный материал предстал перед Ней в его подлинном звучании, Она странным образом не помнила.
Зато совершенно ясно Она помнила нечто, что могло бы стать ложными воспоминаниями, в которых Она оставалась полностью одинокой даже при живой матери. Внезапно обнаруженная Ею Stratvm Terror - Death of a Mother, кажется, содержала в себе все необходимые для Нее знания на эту тему.
Она совершенно отчетливо помнила самое первое свое видение, предложенное Ей данной композицией, захватившей Ее с первой же секунды своего звучания. Первое потому, что до этого ничего подобного с Ней не происходило, и оттого все это было крайне необычно. Что уж говорить о том, что Она будто узнала, что Death of a Mother являлась подлинным голосом и лицом Ее собственных переживаний о здоровье мамы.
Видение открывало Ей самую основу их.
Видение предоставило Ей подлинную Ее, ту, которая скрывалась в Ней, чьи воспоминания должны были оставаться недоступными для понимания.
Видение возвращало Ее в некую тульпу, в некую невообразимую для существования в реальном мире иллюзию, в самую настоящую фальшивку, которая просто невозможно была бы в физическом бытие, в некий новый сон, сопровождаемый подлинным звучанием уныния и печали.
Видение возвращало Ее в Ее собственное детство, лишенное радости и света, теплого солнца и ветра, ласкающего все Ее естество.
Там, в ТОМ детстве, Ее мама была кем-то чужеродным для Нее, чем-то сторонним, отторгнувшем Ее после рождения, отрекшимся от Нее как от какого-то стороннего элемента. В ТОМ детстве мама была крайне холодна к Ней, будто у нее просто не было ничего внутри, что должно было шевелиться и заявлять о себе в отношении к родной дочери.
В ТОМ детстве Она перестала быть родной сразу после своего появления на свет, а может быть и не была родной никогда.
Видение представило маму Ее врагом, не всегда открытым, не всегда жестоким, который не стесняется поднять руку.
Видение представило Ей некое доказательство того факта, что Ее рождение было сродни некоей непредвиденной паузы в том образе жизни, который Ее мама привыкла вести очень продолжительный период времени, если с незапамятных времен. Что-то вроде внезапной необходимости, о которой женщина, конечно, и сама думала, но которая возникла вот так нежданно, против чего нельзя пойти, от чего нельзя было отказаться. И приняв этот форс-мажор, она на какое-то время расслабилась, но не утратила прежней, скажем так, бдительности, к которой все так же про себя стремилась, желая избавиться, наконец, от этой ноши в виде растущего живота и того, кто находился внутри.
И кроме такой вот матери у Нее больше никого не было, и Она не помнила даже своего отца, о котором мама никогда не рассказывала.
Мама вообще Ей ни о чем не рассказывала. Дочь была ей неинтересна, чтобы обращать на ту внимание. Это если мама в принципе появлялась дома, исчезая и на неделю, и на месяц. Как будто у нее было место, где остаться на ночь, как будто и не рождалась никакая Она.
Оттого одиночество было подлинными Ее родителями.
Нет, с Ней нянчились совершенно чужие люди, к которым Ей не удавалось привыкнуть, даже несмотря на их опеку и заботу о Ней. Но одиночество чувствовалось в каждом их действии, в каждом слове ласки, с которой они обращались к Ней.
Все мысли Ее были о маме. Даже если бы она оказалась самой первой в целом свете давалкой, еблась с каждым встречным, слыла в миру глубокой норой, куда можно было бы присунуть в любое время дня и ночи, даже если бы оказалась самой разыскиваемой душегубкой или кем-то еще хуже, она все равно была Ее мамой, к которой Ее привязанность в столь юном возрасте не ослабевала.
Ей нужна была мама, ей нужна была эта материнская ласка, и Она не могла сдерживать слез всякий раз, когда мама исчезала вновь и надолго после кратковременного своего очередного возвращения домой. Но даже когда мама появлялась, она оставалась холодна к Ней.
Все было в этом мире ради мамы. Этот мир был предназначен для того, чтобы чувствовать мамину ласку и любовь. Но в то же время Death of the Mother напоминала Ей о быстротечности и мимолетности, о том, что время Ее было ограничено, и что эти сладостные мгновенья маминой опеки и заботы так недолговечны и мгновенны. И все непременно однажды закончится навсегда и безвозвратно.
Видение отсутствия мамы в Ее жизни преследовало Ее, не отпускало и постоянно напоминало о своем существовании.
В этой жизни мама была для Нее не просто тем, человеком, к которому всегда хотелось пожаловаться и оказаться на ручках.
В этой жизни мама стала для Нее другом, даже каким-то учителем, наставником, всегда могущим дать ценный совет, и обратиться к которому за мудрым словом есть резон.
В этой жизни, казалось, Ей больше никто не был важен так, как была важна родная мама. И Она почему-то была уверена, даже знала, что помнила сердцебиение своей мамы, находясь еще в ее чреве, и эта песнь оставалась для Нее все еще доступной, хотя и не так, как Stratvm Terror – Death of a Mother.
Она боялась этой темы.
Но в то же самое время эта тема была притягательна для Нее, как-то захватывала все Ее внимание. Как будто Она могла указать на нее как на нечто такое, что заставляло Ее взрослеть и развиваться интеллектуально. Мол, смотрите, я молода, но уже касаюсь мыслей о чем-то очень серьезном, что неизбежно в моей жизни, да и в жизни всех и каждого.
Наверное, по этой причине Она выбрала работу не где-нибудь, а в конторе, где Ей предстояло общаться с самыми разными людьми, находить с ними какие-то общие темы, коммуницировать и отвечать на некоторые их вопросы, чтобы развеивать все сомнения. И Ей нравилась эта работа, где общение помогало мыслям в Ее голове шевелиться, что целиком Ее удовлетворяло и поддерживало Ее позитивный настрой.
А потом Она возвращалась домой, чувствуя приятную легкость, и желая как можно скорее воссоединиться с мамой, которая так же желала выдохнуть как можно глубже после рабочего дня.
Потому что Она чувствовала на каком-то особом интуитивном уровне, как маме становилось все тяжелее. Морально, что как-то понемногу отражалось и на физических ее силах.
После работы Она приходила домой, чувствуя особую легкость внутри, не пускавшую ни одной негативной мысли Ей в голову, но то, что оставалось у Нее в голове, Она чувствовала не менее понятно.
-Мне поставлен смертельный диагноз, - как-то сообщила, наконец, Ей мама, - Злокачественная опухоль.
И как будто с Ней говорила в один момент сильно постаревшая женщина, ожидающая своей участи вот-вот быть зарытой, наконец, в землю, ибо уже срок подошел. И не то, чтобы это признание мамы был для Нее внезапным и тяжелым ударом. И Она будто про себя была готова услышать столь ужасную новость, как если бы знала об этом уже давно, и специально не заговаривала с мамой на такую страшную тему первой, ожидая от той этого признания.
И вот мама – таки призналась.
И ее откровение было достаточно неприятным для Нее, как-то морально подготовленной услышать эту новость. Она помнила, как внутри Нее все пошатнулось, как внутри на мгновенье все утратило привычный физический вес, как Она расслабилась всего на секунду, будто оглушенная сильным ударом, и этот удар не мог быть никаким другим.
Но не зря же она наткнулась на подлинный источник Ее страха, имевший множество лиц (голосов), и вот открывшийся перед Ней во всей своей красе, во всей своей мощи.
Death of a Mother сама собой зазвучала внутри Нее, сопровождая признание мамы. И оттого Ей было немного легче услышать эту новость, чем если бы мама сказала Ей о своем недуге в тишине или под все такую же тишину бубнящего о своем телевизора.
Она пыталась узнать подробности, и мама отвечала Ей, мгновенно покрывшаяся сеткой морщин на приятном ухоженном доселе лице. И как будто привычная реальность в один миг уступила реальности ТОГО детства, где Она чувствовала себя и оставалась по факту такой одинокой и брошенной при живой матери, занимавшейся неизвестно чем. И как будто мама из ТОГО детства на самом деле была этой старухой, и только детское стремление видеть и чувствовать ее рядом мешало увидеть подлинное материнское лицо.
После признания мамы Она долго не могла уснуть, сон просто не шел к Ней. А когда, все-таки, Она уснула, мама сказала Ей, что уйдет, но скоро вернется. Во сне Она пыталась набрать номер ее телефона, но то пальцы не слушались Ее, не в силах прожимать кнопки телефона, то клавиши оказывались слишком тугими, почти деревянными, отказываясь завершать комбинацию цифр, то «абонент оказывался не абонент». И тогда Она спешила к маме на работу, очень рано утром или слишком поздно вечером, почти ночью. Там мог быть охранник, который не пускал Ее к маме или же говорил, что мама ушла, мол, разминулась ты с ней. И тогда Она спешила домой, но все равно каждый шаг Ее давался Ей с большим трудом. Само время было против Нее, затормаживая Ее, будто не пуская к маме.
А когда Она, наконец, оказывалась дома, то обнаруживала лишь ночь за голыми незашторенными окнами. И даже включенный во всех комнатах свет сохранял жуткий мрак и запустение в ожидании чего-то страшного и ужасного. И тогда Она стремилась включить телевизор или музыкальный центр, который Ей не принадлежал, однако все звучало крайне и крайне тихо, практически неслышно, и Она продолжала оставаться в ужасном одиночестве тет-а-тет с ужасами внутри дома и ночи за окном.
А было еще хуже, и Она с невероятным ужасом подходила к дверям родного дома, где секунду назад гремел жуткий до заледенения Ее изнутри скандал и ругань. Там, внутри дома были Ее мама и отец. И Она пыталась открыть дверь, как бы выйдя из своего тела и оставаясь сторонним наблюдателем заранее обнаруживая разделанную на куски маму в тяжелой царящей тишине. Как будто не отец, но
