страны.
А именно за этим их и отправляли за колючую проволоку — с нормой, псами и надзирателями с теми совершенно так нечеловеческими лицами.
Если же начать разговор о всем том честном народе: то вот он сам по себе точно ведь никуда не пойдет должным путем без того поводыря, которым и должна быть интеллигенция.
И под «путем» здесь имеется в виду широкая дорога общественного разума, а не бездорожье сущего бешенства отчаянного лютого разрушения.
Мозг нации он ведь считай ведет «за ручку» каждого, через школу, армию, место работы — через институты.
И вот именно там и должна проявляться самая настоящая забота о простом человеке — естественно и безо всякого фальшивого пафоса.
Но даже сытые и всем довольные простые люди часто так остаются пассивны и равнодушны ко всяким духовным переменам. Их сознание воспринимает искусство преимущественно по внешней форме: не от того, что им «неинтересна мораль», — у них почти нет внутренних инструментов для ее детального анализа. Прежде чем кричать о правах, следовало бы вполне еще научить массы действительно воспринимать эти права как нечто свое. Лозунги может в чем-то и украшают стены — но всякий, кто в сталинскую эпоху смел хотя бы немного высунуться из строя, быстро так оказывался «разукрашен» системой НКВД в совершенно иные цвета.
Жизнь после любого политического переворота никак не меняется к чему-либо лучшему вовсе вот чисто автоматически. Нужна должная перековка — но никак не раскаленными щипцами безликого террора.
От уничтожения старых оков крылья никак не вырастают: раб без цепей внешних становится заложником цепей внутренних и с дикой поспешностью ищет себе нового хозяина.
Российская государственность исторически заточена под суровое единовластие: временно лишившись предводителя, опричнина быстро найдет нового царя — и прав у народа явно так никак при этом не прибавится.
А тот обыватель зачастую и сегодня довольно же плохо понимает, что это такое его права и достоинство.
И никак ведь не было тех, кто просвещал бы его в этом вопросе: напротив — школа, казарма, институт воспроизводили систему, довольно-таки близкую к крепостническому рабству, и во многом она живет и до сих самых пор.
И действительно дельно перевоспитывать можно будет одну только молодежь — осторожно, совсем так ничего ей не навязывая, а только предлагая, явно оставляя ей при этом вполне свободный выбор.
Так действовали первые проповедники христианства: и воскресный выходной ведь вполне реально облегчил тяжесть некогда еще более тяжкую жизнь простого народа.
Ну а все попытки со стороны интеллигенции привить европейский либерализм на великодержавной почве часто были довольно грубы, однобоки и весьма далеки от какой-либо вполне реальной помощи.
И ведь тут все дело в том, что угнетение бедноты привилегированными классами никак нельзя будет «раз и навсегда полностью вот до конца ликвидировать» — слишком глубоки психологические и социальные корни этого социального зла; бедняк экономически зависим и вынужден надеяться на «доброго начальника».
Власть развращает — надежды почти так никогда затем не оправдываются.
Но есть разница между бюрократом, живущим среди кипы бумаг, и хозяином-собственником, который знает работников в лицо. Первый тонет в волоките, циркулярах, отчетах; второй способен видеть реальное дело и настоящих людей.
И тот бюрократический аппарат был явной опорой государства сказочных обещаний. Причем рай там действительно существовал — но для узкого самого круга: большевистских олигархов.
Остальным — коммуналка и сколь еще «бесценная идея».
Суровая подотчетность работала как пресс, утрамбовывающий человеческую массу в чисто так единый организм, управляемый партийным «мозговым центром».
Василий Гроссман в его романе «Жизнь и судьба» дал весьма вот убийственный пример того, как централизация душит рациональность: директору выгоднее потерять миллионы, чем «рисковать» покупкой материала на тридцатку — потому что весь план он в весе, а не в качестве, и так оно куда спокойней.
И это как раз откуда-то отсюда и берет свое начало вся та до чего еще чудовищная скованность — отсутствие всяческой подлинной, а не показной хозяйственной инициативы.
А как следствие — бедлам и разорение.
В принципиально новых условиях сколь же скоротечно случившийся революции, случившей вовсе нежданно-негаданно, рабочий, а тем паче крестьянин, всего-то что мог поменять одно вот стародавнее ярмо на некое другое — и это новое ярмо вовсе так совсем не окажется ему во благо.
Новые хозяева жизни вовсе не могут быть ни лучше, ни честнее «бывших» — уже потому, что власть досталась им сколь еще совсем необоснованно дешево и, главное, беззаконно.
А именно потому, чтобы на самом деле укрепить позиции, комиссарам и впрямь-таки разом потребовалось первым делом ликвидировать всех врагов — видимых и невидимых даже их острому глазу.
Да и как оно могло быть вовсе иначе, если новые веяния сходу перевернули вверх дном весь же старый уклад, как и весь тот от века еще устоявшийся менталитет.
Ну а именно потому и зашвырнули суровые ветры революционной эпохи на самый верхний этаж общественной пирамиды бывалых подпольщиков, привыкших видеть весь этот мир в одних только разве что черно-белых тонах.
И понятное дело, что в конечном итоге они уж и начали мерить всю ту необычайно широкую общественную жизнь именно так собственными мерками, более чем строго вынесенными из их личного и крайне однотонного существования, а потому и были они довольно же мрачными. И как-либо иначе оно и быть вот никак не могло: мало кто на деле способен действительно выйти за рамки весьма давно всеми нами обжитого бытия.
Вот почему тем самым вчерашним яростным борцам с самодержавием, жившим на нелегальном положении, оказался столь явно нужен тот самый новоиспеченный, вполне так верно «идеологически подкованный» революционный быт. Главная цель большевиков была проста: суровой, бескомпромиссной силой загнать массы в некое вполне так идеально выхолощенное высокоидейное ярмо и уж они и вправду приложили все усилия для того чтобы это ярмо на весь свой народ и впрямь еще разом действительно примерить.
Ну а весьма уж вполне достойно вести его к свету «ослепительно ярких истин» в их задачу, строго так говоря, явно вот не входило.
На месте напрочь разрушенного царства несвободы большевики сколь еще воинственно соорудили плавильную печь — для перековки самобытных масс разных народов в некую единую аморфную массу совершенно безликих люмпенов. Люди должны были забыть все старое и «доброе» и стать материалом, считай так еще заранее приспособленным для абсолютно же любого безнравственно властного воздействия.
Да и вообще уж, считай изначально под именем сколь безупречно славных революционных перемен явно так всецело подразумевалось именно уж чисто силовое выворачивание всего и вся совсем ведь полностью явно наизнанку.
Причем большевикам это нужно было вовсе не только из неких чисто вот идеологических соображений.
Их острый нюх им явно подсказывал: надвигаются черные дни, когда всей их судьбою снова вот станет каторга, а в лучшем случае самая спешная эмиграция.
Раз вот в конце так концов весьма значительная часть общества еще более чем неизбежно проявит себя врагом перемен никем нежданных, а зачастую и вовсе явно так никем и нежеланных.
Однако если вот вооружить толпу лозунгами и поставить перед ней некие общие цели она уж себе тропу в несветлое будущее обязательно так явно еще более чем непременно протопчет.
И для данного их «волеизъявления»
серые массы вполне еще следовало до чего так спешно идеологически пропесочить разбудив в них дух ярого сопротивления разом так и восставшего супротив «вековых своих угнетателей».
И ведь обмануть людей никак не прожженных в больших политических интригах, было делом явно нехитрым.
И все же — вполне осознай они данный гнусный обман и тех только вчерашних кумиров объегоривших простых граждан вполне ведь определенно ждали бы вилы за то что обкормили те крайне доверчивый народ байками о самом несбыточном рае на этой грешной земле.
Да только куда там раз новая власть вполне знала толк не только в насильственном раскрепощении людской серости, но и в самом так верном подавлении всех здравых инстинктов людской массы разом так явно почувствовавшей, что новый седок на ее шее в сто крат хуже прежнего.
Но ведь его узда была никак не сродни царской.
Он был не просто жесток, а требовал самого явного соучастия в своей лютой жестокости.
Причем - это было весьма прагматичная политика крайне бестолковых невежд никак не желавших возвращаться на свое вполне естественное самой же историей им отведенное место.
Они хотели торжествовать над всем и вся, а не болтаться на самых задворках жизни выполняя грубую и совсем неблагодарную свою самую повседневную работу.
И именно как раз потому для самого последовательного предотвращения любых мятежей требовалось только одно: чтобы все уж как-никак боялись всех и никому не доверяли — порою даже самим так себе.
Большевикам для своего абсолютного всемогущества нужно было самым тщательным образом отладить систему тотального контроля: все следят за всеми, а потому и никто не посмеет кому-либо доверить секрет, связанный с государственной политикой.
А если кому-то ведь и случится ляпнуть нечто вовсе нелестное о «единственно правой власти», то в той сколь откровенно насыщенной страхом атмосфере государства, грозного прежде всего для своих собственных граждан, всякий такой выпад попросту уж обязан был оказаться разом так сходу передан «органам» — защитникам власти от любой «нечестивой черни».
И самое неимоверное расширение штата этих сверхчувствительных ко всякой крамоле органов, в свою очередь, неизбежно отвлекало людей от того производства, где не чьи-то судьбы ломались, а вполне так должны были создаваться вещи кому-то действительно чисто житейски нужные.
Явно так вовсе несчетные тысячи чекистов занимались самым так для них самих «праведным делом» — непримиримым отловом «врагов народа».
И, как водится, «врагами» при этом оказывались люди совсем независимого ума, оригинально и самостоятельно мыслящие — то есть на деле вполне полезные обществу.
Без них народу жить вскоре стало куда только трудней и совсем безрадостней.
Постепенно — ради одной же отчетности и чисто барского поощрения сверху — местные органы начали извлекать «недругов» будто из рукава, а заговоры измышлять буквально с чистого листа.
Центральной власти это было вполне так удобно: чем больше страха сеется, тем спокойнее наверху и тем шире простор.
Но был и другой, вполне наиважнейший аспект, приведший к самой ведь суровой необходимости более чем доблестного «раздувания мехов» великого террора.
НКВД стало вполне самостоятельной структурой, способной споро и скоро вершить суд не только над судьбами людей, ныне уж попавших в ее до чего густые сети.
А вот точно также сколь откровенно, разрастаясь всею своей тягостной плотью до чего еще явно так и стремиться вполне уж добыть тот
