опыта у них явно так толком вот не было.
Да только откуда ему было вообще только взяться?
Большевики в своем большинстве жили во всех тех вполне так безопасных эмиграциях, очень даже далеко от всех тех отчаянно кровавых российских реалий.
Ну а тех вот эсеров боевого крыла время насилия очень даже здорово тогда вот повыкосило.
Они ведь и вправду рвались в бой с царизмом — а не перемалывали кости власти языком безликих- терминов.
А те самые господа большевики и вправду могли сколько же угодно трепать языком и брызгать слюной, поглощая яства, — вдалеке от своей не столь уж и любимой ими родины, столь вот уверенно находясь в до чего только весьма гостеприимных пенатах старушки Европы.
Причем это и было их главным средством по достижению самых «немыслимых высот» самого так широчайшего переустройства вселенной.
Фактически единственное, что они действительно умели, — разглагольствовать и топать ногами при этом явно затрагивая тонкие струны души всяких наивных обывателей.
И хотя были они сколь бесконечно же далеки от народных масс, им и впрямь удалось вполне овладеть простонародным сознанием.
Тех же, кто боролся делом, а не воззваниями, демагогии не учили — и впоследствии они как раз и напоролись брюхом на то, против чего столь усердно сражались.
Кого царская власть помиловала, того новый «царь» Коба нередко уж затем лишил жизни или свободы.
Где сама так первопричина этой лютой дикости?
В «клопах узурпаторства»?
Но при развитом социализме их уж стало только лишь значительно больше. Внешние перемены болтологии лишь разве что только прибавляют.
И что могло измениться в единый миг?
Да ничего же существенного.
В барабан войны с «общественным злом» громче всех бьют те, кому и впрямь уж до смерти хочется быть первой скрипкой в любом общественном оркестре.
Идея — в зубы, на щит — и марш «за правое дело»: аристократическое происхождение при этом до чего еще запросто заменяет крепкая лиана отчаянно фальшивой демагогии.
Отсюда вот в общечеловеческой истории и появилась этакая «обезьянка», прежде всего только же и умеющая до чего беспрестанно строить рожи собственному обнищавшему народу: главное достоинство Гитлера — искусство бесовского кривляния, чем он собственно беспрестанно и занимался так и изображая из себя само Провидение.
Одной из главных причин его появления на политической арене стала боязнь германской буржуазии повторения русского сценария — уже на немецкой земле.
И все те опасения были более чем вполне объективны; только пастух у стада оказался той еще самой волчьей породы. Так и выходит: желание досадить пришлому злу его же силами рождает новое зло — местное, наиболее худшими демонами же и впрямь окрыленное.
Можно, конечно, тут так и возопить: «намерения были сами наиблагие!»
Вполне так то уж действительно ведь явно то и допустим.
Но пропасть между мышлением низов и верхов, особенно в плане житейской логики, сколь еще вполне неизбежна и глубока.
Иного вот попросту явно и не бывает, а коли разве что разве что в сказках литературной братии.
Родоначальное древо этих идеологий не аристократично в духовном смысле — оно скорее опрично, лишь переиначено европейским либерализмом.
Потому Герцены, Белинские, Чернышевские и ополчились сиплым кагалом на «истину», так вот и разрывая ее на частности. Чехов в «Дуэли» писал…
« — Вот они каковы, макаки… - начал фон Корен, кутаясь в плащ и закрывая глаза. - Ты слышал, она не хотела бы заниматься букашками и козявками, потому что страдает народ. Так судят нашего брата все макаки.
Племя рабское, лукавое, в десяти поколениях запуганное кнутом и кулаком; оно трепещет, умиляется и курит фимиамы только перед насилием, но впусти макаку в свободную область, где ее некому брать за шиворот, там она развертывается и дает себя знать. Посмотри, как она смела на картинных выставках, в музеях, в театрах или когда судит о науке: она топорщится, становится на дыбы, ругается, критикует…»
И да — как ни крути: между мечтателем, сытым и праздным, и простым людом, прозябающим в нищете, связи в процессах мышления почти так и не было.
Исторические пути развития могли быть иными; их следовало адаптировать — но на российской почве, без всякого вот насильственного «поднятия» простого народа до чисто абстрактных вершин крайне величественного философского духа.
Никакая интеллигенция не поднимет простого труженика до своего духовного масштаба — да это на самом деле вовсе вот и не нужно.
Главнее — вывести в люди тех отдельных достойных людей, дать им должное образование и вполне реальные бразды правления: так уж сам народ и будет приобщаться к бремени власти.
А если всякую серую массу до чего поспешно приучать управлять «самой собой», получится не народовластие, а муравейник: муравьи не хозяева жизни, они исполнители чужой воли.
Те, кто готовил взрыв, думали иначе — но итогом стала короткая чехарда власти, бесчеловечная анархия, а затем — эпоха забвения всякого здравого смысла под ярким прожектором «атеистического рая».
И пока суд да дело — пусть «племя» мрет с голоду: оно всего лишь уголь в топке мировой революции.
И нынешний «ничтожный люд» должен был в ней считай так разом еще сгореть — словно свечка, — лишь ради того совсем же безоговорочного счастья призрачно надуманных грядущих поколений.
Коли вообще где-либо и существующих, то вот главным образом именно в мозгах чрезмерно же прямодушных благодетелей самого так исключительно абстрактного рода человеческого.
Этим бравым теоретикам явно пришло в голову, что есть сил переступить через живущих ныне, чтобы разом так затем «облагодетельствовать» людей совсем из иного, будто бы куда и впрямь поболее светлого будущего.
Ну а те без меры «осчастливленные» пролетарии жили полной жизнью только лишь в том уж до чего и впрямь растравленном воображении весьма так блаженных охотников за всеобщим счастьем.
А тем временем вконец обнищавшая от войн и воровства Россия попросту так и увязла по самый лоб в зыбучем песке лживых иллюзий — сотканных из сизого дыма, который некогда столь щедро выделяли сырые дрова социальной печи, сложенной из малых кирпичей большого террора.
И главное: начало все это брало как раз-таки из тех сколь бравых же усилий тех самых крайне левых, басовито-радикальных «спасителей всего своего до чего неимоверно настрадавшегося отечества за все те века совершенно «бесконечного царского произвола».
Они хотели сколь ведь широкой власти народа, но сам народ виделся им при этом разве что в виде одной только тягловой силы.
Для них в самую первую очередь была важна только идея — ей одной они сколь верно служили и это перед ней они склоняли свои колени. Народ же интересовал их примерно так, как и лошадь: ее вполне можно загнать до самой смерти — лишь бы достигнуть цели и действительно на деле воздвигнуть величавое здание общемирового коммунизма.
Да и вообще пророки грядущего счастья никак не стремились хоть сколько-то облегчить рабочим жизнь; они до чего изощренно засоряли людям головы пропагандой, внушая им «особую историческую значимость» — и тем весьма вот для себя как можно так удобнее и превращали их в один только совсем беспородный человеческий материал.
А подобный крайне дрянной подход разом ведь всячески захламляет сознание всяческими блажными иллюзиями, а поколения, пришедшие следом, неизбежно утрачивают веру сколь так во многое из того, что некогда прежде вполне составляло моральный костяк всего того доселе существовавшего общества.
И самым уж бесправным племенем при этом окажутся именно те, кто ближе всего к сырой земле: их безымянными могилами и будет утоптан путь в «светлое некуда».
Причем если те большевики кому ведь с самого так начала и потрафили хоть в чем-то, то прежде уж всего городским рабочим.
Те могли вовсе так никак не знать грамоты, но о своих человеческих правах — пусть смутно — все же имели некоторое представление. Крестьянин же был еще от века забит и невежественен, и потому его можно было без всякого промедления скрутить в бараний рог.
Да, он и впрямь был способен распрямиться — внезапно, во весь рост; но какой в том был прок, если силовые рычаги государства были совсем не в его мозолистых руках?
Да он и расписаться толком не умел — ставил кривой крестик, который нередко и означал его единственно верный большевистский удел.
Однако весь тот народ и вправду будто бы должен был терпеть на груди грубую стопу большевизма, чтобы страна поднялась с колен приобрела совершенно иной геополитический статус.
Да и вообще все то, что произошло в 1917 было сделано именно во имя «босоногой бедноты», ради которой, как принято говорить, большевики и сотворили в муках «Великую Октябрьскую революцию» (которая целое десятилетие до чего скромно затем именовалась «Октябрьским переворотом»).
Да только на тех совершенно же бесчисленных крестьянских могилах никто из тех власть корявой клюкой предержащих крестов так ведь и не поставил.
А бывало, что и родным — это было никак уж совсем явно ведь не по силам: они так и гнили душой рядом с трупами своих близких, вовсе никак не имея возможности хоть как-то придать их тела сырой земле.
И главное вот оно — великое счастье: опухнуть же с голоду живя под славной сенью советской власти. Осчастливленные ею огромными толпами отправились «в тот еще неземной рай» — как будто уж всему тому и положено было быть в отношении тех, кто сколь неимоверно много и безвинно ранее страдал.
Ну так может, тем вконец заморенным большевикам массам следовало еще и слезно отблагодарить господ товарищей за то, что те вполне ведь «обеспечили» им вечное блаженство в ином мире?
Автор вполне убежден: комиссары свою «благодарность» уж некогда затем и получили сторицей во время своего земного существования – живя до чего только сыто и благоденственно.
Отдав Богу душу им точно ведь затем и пришло же время ответить за все свое никак не в меру сытое житье, а ведь счастьице это было построено на чужих дочиста обглоданных костях.
И как бы потомки большевиков не кичились самыми отдельными - да и то никак не своими, считай уж исключительно героическими достижениями государства, действительно живущего в настоящем достатке, они не создали.
И главное при этом те самые современные «акулы капитализма» свои народы до чего уж вдоволь так от пуза кормят.
Да, в Америке XIX века немалая часть бедного белого населения жила на бобах или вообще голодала — достаточно вспомнить О. Генри и так оно было буквально везде.
Но тот капитализм со временем выбрался из тесных пеленок — и жизнь рабочих везде стала уж совершенно иной.
А именно СССР, как политический строй явно так оказался сущим образцом нравственного и экономического тупика.
И уж та никак не светлая память о преступлениях данного режима как раз-таки и должна помогать всячески очищаться от грязи тех еще прежних иллюзий.
Поскольку давно ведь пора начинать возводить храмы за упокой душ всех тех безвинно убиенных — антихристом, вышедшим из ада в этот наш и без того сколь еще жестокий мир. Советская власть — люцифер в одном из самых так наиболее
