О книгоедстве

действительно легче.

372
Скорее наоборот: времена страшных лихолетий затем до чего вскоре сменялись либо всепоглощающей реакцией, обескровливавшей всякое новое начинание, либо новым витком сколь еще победоносного революционного безумия.
И новая жизнь, победившая старую, чаще всего лишь вытаптывала ее клумбы с цветами, но вовсе при этом не строила нового общественного огорода, довольствуясь старым — только лишь еще поболее запущенным и крайне опустошенным.

Да и само собой понятно: возводя бедность в принцип, революционные заправилы беззастенчиво разграбляли все, до чего могли дотянуться их алчные руки, топя в крови все, что возвышалось над их мелкими и нечистыми душами.
И тут вполне неизбежно возникает один тот до чего еще существенный вопрос:
а как вообще, кроме как через встряску всего общества, уж можно было еще надеяться действительно добиться той самой весьма уж совсем отвлеченно кем-либо понимаемой более чем строгой общественной справедливости?
Однако действовать можно было и совсем так явно иначе.

373
Да, уж в сущности, никаких действительно существенных перемен в общественном климате никак нельзя будет добиться хоть сколько-то иначе, кроме как путем постепенного просвещения и воспитания народа — пусть серого и безликого, но отнюдь не слепого.
Но почти все правители во все времена смотрели на него лишь как на средство для продвижения интересов самодовольной элиты, а не как на великую массу индивидуальностей, в которых следовало бы развивать здравый смысл и живую тягу к широкому познанию.

И все же, при всем постоянном попрании личных прав и свобод, едва ли найдется во всей истории случай, когда справедливость в той или иной степени в конце концов не брала бы своего — даже и без прекраснодушных идеалистов с ярым пламенем в очах.
И ведь главная беда этих людей была именно в том, что они слишком так часто относятся к человеческим страданиям с самым так отвлеченным равнодушием.
И происходит это именно потому, что прекрасные строки, став внутренней сутью человека, слишком так легко отучают его видеть частности.
А ведь именно из этих частностей и соткано все полотно нашей серой, повседневной и вовсе не книжной реальности.

374
Причем даже и такой большой человек, каким был Иван Ефремов, порою тоже подпадал под общий гипноз самоубеждения в святости “общего”, а не самого так сколь еще естественного и единоличного для каждого же человека на редкость более-менее должного его пути от отрочества к старости.
И вот чего он, на взгляд автора, весьма ошибочно пишет в своем романе «Час Быка»:
«Слезы беспомощности и безнадежности болью отозвались в душе Чеди.
Она не умела бороться с жалостью, этим новым, все сильнее овладевавшим ею чувством.
Надо попросить Эвизу помочь женщине каким-нибудь могущественным лекарством.
В море страдания на Тормансе страдания женщины были лишь каплей.
Помогать капле безразлично и бесполезно для моря. Так учили Чеди на Земле, требуя всегда определять причины бедствий и действовать, уничтожая их корни».

А между тем корни зла совсем уж невозможно будет вырвать, если все время до чего только бесновато уклоняться от соприкосновения со всеми теми “мелкими” же частностями.
Напротив: при таком подходе их разве что значительно поболее только так всецело более чем несметно разве что преумножаешь.
Ведь коли речь идет о человеческой, а не в природной стихии слишком уж легко будет, увлекшись борьбой с корнями, выдернуть из земли совсем явно не то — и, как правило, уж точно не то, что и вправду было по-настоящему доселе зловредно.

375
И это именно книги и стали в новое время некими новоявленными алтарями весьма патетической веры в человека как в их до чего великого создателя.
И при таком отношении из них начали черпать не только духовные ценности, как это и должно было быть, но и совершенно безосновательные требования ко всей окружающей действительности.

А между тем сама действительность от века довольно мелка, поверхностна и бездуховна — и это ее вполне естественный удел.
Требовать от нее чего-то иного попросту на деле явно же бессмысленно.
Художественные произведения действительно на деле способны видоизменять формы привычной обыденности, придавая им некие новые черты.
Но это прежде всего вопрос взгляда на вещи, а не свидетельство того, что будто бы сама жизнь явно скрывает в себе нечто вовсе неведомое, что надо лишь только сколь ведь пристальнее разглядеть.
Книги следует раскрывать и очень даже внимательно при этом знакомится со всем их внутренним содержимым совсем не для того, чтобы открывать действительность именно вот считай, что заново.
Нет уж как раз для того, чтобы вполне так и впрямь научиться увидеть жизнь и все так или иначе связанные с ней процессы под тем совсем вот иным углом зрения.
И вовсе не надо бы думать, будто человек, написавший более чем достойную прочтения книгу, есть некий вот небожитель.
Он, конечно, может возвышаться над другими людьми духом, сознанием и талантом, но все же остается человеком — и ничего божественного в нем нет как нет.
Писатели, если и поднимались над всем окружающим их миром, то чаще всего лишь в своих наилучших помыслах, нежно и ясно запечатленных на белой бумаге.
Они проливали свет в глубину общественной темени, но сами этим светом нисколько так не были.
Обыденный быт заедал их ничуть не меньше, чем всех прочих, оставляя глубокие шрамы на их телах и душах.
Поэтому и к написанным ими книгам следует относиться несколько поскромнее.
Они точно вот не божественный огонь.
Книга — это яркий факел для души в потемках, но точно вот не окончательный свет истины посреди самой обыкновенной житейской суеты.

376
Да, для сколь невообразимо многих книги и связанные с ними идеалы действительно стали путеводной звездой к счастью, процветанию и всеобъемлющей духовности.
Но именно на почве этих праздных мечтаний зло и сумело до чего ведь легко переобуться заговорив до чего плавно заговорив на языке добра, света и возвышенных идеалов.
И все это как раз-таки на пороге той самой исключительно новой технологической эры.

И разумеется, нечто подобное трудно было бы в полной мере сказать о тех странах, где культура и просвещение весьма органично сочетались со вполне трезвым взглядом на простое, обыденное человеческое существование.
Зато это более чем уместно будет сказать о той “светлой” державе, которая на деле так ведь и оставалась скованной цепями старого, совсем никуда вовсе-то не исчезнувшего средневековья.

377
Именно там из искры недовольства и раздули тот пожар, который, как казалось уж явно должен был изменить само лицо старого, медленно и буднично существующего мира — мира по своей житейской сути умственно пассивного и в самой значительной мере аполитичного.

Но всегда находятся и такие люди, которые не могут жить спокойно, пока существует страшная межа между бедными и богатыми, и потому они буквально повсюду хотят насильно провести знак сущего равенства.
И вот именно тогда, когда эти “благие устремления” приобретают гигантский, общечеловеческий размах, на месте прежнего, пусть несовершенного, но житейски устойчивого порядка возникают Содом и Гоморра.
И новая власть при этом не создает лучшую жизнь, а лишь совершает дерзкий откат в самое далекое прошлое.
И вот тогда место религии занимает тупое шаманство — причем именно таковое, которое не только вовсе вот не исключает человеческих жертвоприношений, но почти неизбежно к ним вот в конце концов и приходит.
И тот факт, что первые революционеры были вполне так искренни в своих героических заблуждениях, ничего здесь и близко уж явно так не меняет.
Искренность еще никак не делает заблуждение вполне полноценным достоинством.
Эти люди были нравственно слепы и до чего насквозь так пропитаны лживой и варварской идеологией.
Они были только лишь ей и подчинены целиком всею душой и телом.
И потому буквально всякое разумное действие, на деле направленное ко всему тому действительно достойному упорядочению жизни, вытеснялось в их сознании целым сонмом лозунгов, восторженных призывов и сладкоречивых причитаний.

378
И все это до чего же степенно и основательно разом брало свои интеллектуальные истоки именно в том кроваво-красном и вовсе бесчестном большевистском воображении.
А между тем подобного рода блеклые миражи “наилучшей жизни” разом отодвигали в самую дальнюю даль пустых и демагогических разглагольствований все то, что действительно могло бы однажды вот стать простой и самой прочнейшей житейской обыденностью новых времен.
Но могло ли нечто подобное вообще возникнуть само собой — из одной только библиотечной пыли?
Жизнь ведь соткана из нитей реальности, а не из всяких до чего отвлеченных предпосылок, пусть даже и вполне вот стройных пока выведены вечным пером на бумаге.
Кто-то, однако, рассуждал вполне вот иначе: лучшему обустройству общества когда-нибудь непременно быть — и точка.
Но если этому и суждено когда-либо было случиться, то разве что лишь в том до чего далеком будущем, естественно и постепенно, а не потому, что кто-то пролетарской стопой до чего грубо же наступил на горло всему тому прежнему.
Никто ведь явно не в силах до чего мгновенно сотворить наилучшее житие-бытие.
Потому что в корчах идейно “правильного” и поспешного рождения социальной справедливости слишком так быстро зачахнет все то доброе и светлое, что пусть и слабой лучиной, но все же освещало человеческий путь.
Демоны революции говорили чугунными речами, и в них действительно вполне полноценно звучала чисто своя чугунная правда.
В их строгом и чеканном шаге и впрямь-таки слышалось обещание самого всеобщего житейского счастья.
Но это счастье было призрачным — как туманные силуэты вдоль дороги под проливным дождем.
И мнимое благо это раз за разом оплачивалось страшной ценой: бедами, мытарствами и гибелью миллионов безвинных жертв.

Причем коли уж приподнять за край занавес над политическими интригами, вполне вот в конечном итоге приведшими к зарождению нацизма и коммунизма, то вполне станет видно: все это было завязано в один узел желанием как можно так быстрее приблизить абстрактную теорию к самой насущной реальности — почти магическим действием.
Именно магия слов и чисел и стала той силой, которую большевизм бодро поднял на свой щит, чтобы твердой рукой враз уничтожить все, что казалось помехой давно “назревшей” и будто бы уже обязательной исторической данности.

379
И главное здесь именно то, что подобного рода социальное бедствие могло произойти прежде всего в странах с довольно-таки четко и весьма давно сложившимся кастовым обществом.
То есть там, где различные социальные слои с трудом осознают свое общее существование как  граждан чего-либо вполне так единого целого.

И это именно такая среда и становится самой ведь наилучшей почвой для весьма мощной пропаганды, которая безо всякого стеснения вытесняет простой здравый смысл, насаждает культуру варварства и создает целое царство подлого доноса.
В России эта диктатура приняла хамско-пролетарский облик, в Германии — плебейско-националистический, но всякий политический