сколько-то дураками.
Но то были люди весьма ограниченные, невежественные и цепкие — поднявшиеся наверх исключительно благодаря сколь неумному своему умению карабкаться по черепам своих куда и впрямь поболее идеалистически настроенных предшественников, еще того первоначального ленинского призыва.
А несколько потом и сами эти предшественники были объявлены «контрой» — именно потому, что оказались они вовсе так недостаточно пригодны для новой борьбы: уже не за идею, а за личное грядущее счастье всех тех, кто вовремя понял правила игры.
79
То есть, самая принципиальная разница в мировоззрении прежних и новых кадров прежде так всего заключалась в их сугубо внутреннем отношении к одной и той же, в сущности печально всем общеизвестной идеологии.
Прежние деятели революции ею болели — нервно, фанатично, почти истерически.
Их последыши поступали иначе: они лишь рьяно отхаркивали ее догматы по всякому удобному поводу, чтобы не мытьем так катаньем вполне еще захватить себе местечко потеплее.
При этом они были полны самого так непомерного самомнения, а узость их фанатического мышления заставляла их видеть вражеские происки повсюду — особенно там, где сквозь серость и мглу проблескивал светлый и неординарный ум.
Были, конечно, и чисто меркантильные мотивы.
Яростное стремление кого-нибудь обличить часто было связано с простым и смрадно злорадным желанием поскорее бы усесться на то самое ныне вот явно освободившееся теплое место.
Для всех тех серых посредственностей это было особенно так явно уж несложно: люди, искренне мечтавшие о новой жизни, до чего нередко по простоте, по неосторожности, а то и по пьяному делу могли разом сболтнуть что-нибудь никак «не то».
А бдительные органы, разумеется, тут же оказывались весьма спешно так рядом.
Партии нужны были преданные кадры — то есть продажные.
И люди с именно такой психологией в великом множестве и расползлись тогда по командным постам высшего армейского эшелона.
И произошло это именно так в результате постепенного очищения большевизма от последних внешних признаков и остатков до чего подлинной партийной совести — фанатичной, но все же еще вполне верной себе совести — в сколь злопамятном 1937 году.
80
И вот, исходя из всего того доселе вышеизложенного, в тот сколь безнадежно критический для всей страны момент эту кровожадную, так и пышущую пылом праздных слов братию явно озаботила, по существу, лишь одна почти невыполнимая на тот момент задача.
Не было для них вовсе так ничего поважнее, чем сохранить собственную, до чего только искренне обожаемую ими власть.
Именно поэтому Москву — вотчину своего владычества — они не могли позволить себе отдать врагу ни при каких обстоятельствах.
А иначе все, что было доселе нажито «непосильным трудом», могло буквально в одночасье разом погибнуть фактически безвозвратно.
И разумеется, в такой атмосфере всякое самостоятельное рассуждение становилось крайне опасным: слишком уж подозрительно выглядел человек, позволявший себе весьма так независимо думать.
Тот, кто сам всегда готов предать и переметнуться, особенно остро чует «врагов» где-то вокруг себя.
А чисто потому и расстрелять подозрительно умничающего для него было делом простым — раз плюнуть, а потом растереть.
81
Да и без того, еще в мирное время, всякая творческая мысль и самостоятельное мышление снизу в той Красной армии последовательно преследовались — словно чума и проказа.
Сверху же почти повсеместно насаждалась великая чиновничья тупость, основанная на страхе людей, яростно сражавшихся прежде всего за собственные кресла, а вовсе не за народ.
Вот достаточно выразительный пример из повести Виктора Некрасова «По обе стороны стены»:
«В том, что я оказался в медсанбате (он потом утверждал: “…а не на том свете”), повинен был именно он.
Дело было на Украине, летом 1943 года, на берегу Донца.
Чем наша часть занималась тогда, трудно сказать: считалось, что наступаем, на самом же деле топтались на месте.
Случилось так, что дивизионный инженер Ниточкин, а заодно с ним начальник штаба полка Питерский, обуреваемые оба неким полководческим зудом, спьяну надумали вдруг овладеть соседней деревней Голая Долина.
На свое несчастье, я подвернулся им под горячую руку.
— Давай, инженер, выковыривай людей из кустов, хватит отлеживаться, и шагом марш, вперед!
Овладеешь этой чертовой Долиной, к ордену представим, а нет — с партбилетом расстанешься. Ясно? Выполняй!»
И вот она, вся логика системы: не расчет, не ответственность, не забота о людях — а приказ, угроза и железная цацка на грудь в качестве приманки, если ее не пронзит вражеская пуля.
82
Именно путем таких на редкость бесславных «свершений» мелкие честолюбивые люди, подгоняемые под зад великими вождями, и положили в сырую землю больше уж всего своего собственного народа.
Без настоящего расчета, без ответственности, порою спьяну, — столь еще подобострастно гоняясь за высокими правительственными наградами, сидя при этом в чистой и уютной штабной тиши, мирно играя в карты, а по ночам лаская очередную фронтовую жену.
А у простого солдата были одна лишь винтовка, стужа и командир, получивший самый безапелляционный приказ — приказ, который никак невозможно было исполнить здраво именно из-за его вполне очевидной бессмысленности.
Но на войне обсуждать приказы начальства нисколько так явно не полагалось.
И это не пустые слова.
Вот оно самое наглядное всему тому подтверждение найденное автором этих строк в повести фронтовика Вячеслава Кондратьева «Искупить кровью»:
«Вот и листовку порвал лишь потому, что сказал ему Мачихин: “Другие-то пойдут”. И выходит, одно их держит, совесть, совестно оставлять других в беде, а самому спастись.
И сказал Мачихин:
— Разорвал? Есть в тебе, значит, совесть. Есть…
— У нас-то есть… Вот и поляжем все.
А комбат вернется к своей бабе, ополовинит бутылку и нас даже не помянет. Обидно. Мы за свою совесть смерть примем, а бессовестные орденов нахватают, чинов, жить будут да еще хвастать, что они войну выиграли».
83
И скольких же бесправных героев такие каратели, ничуть не терзаемые угрызениями совести, бессовестно расстреляли прямо перед строем — всем прочим на заметку — лишь разве что за отказ весьма ведь расторопно выполнить безумный и беспринципный приказ?
Едва не был расстрелян и тот лучший авиационный ас Александр Покрышкин, которого немцы боялись как огня.
Трибунал в 1942 году мог означать либо немедленную смерть, либо почти ту же смерть — только лишь в качестве рядового какого-либо штрафбата.
И ведь именно в свете подобных вещей люди, последовательно уничтожавшие настоящих героев, потом после войны в своем узком кругу самих себя до чего еще радостно возвеличивали, сводили брови в суровую дугу и на редкость радостно распухали от осознания всей же собственной важности в деле общей победы.
А сама суть всего этого была более чем предельно проста: бездарям всегда требовалось срочно найти крайнего.
И на эту роль лучше всего подходили люди выдающегося ума и чистой совести.
Сама обстановка будто бы разом обязывала: надо было весьма доверительно отчитаться за вовсе незапланированную сдачу стратегически важного рубежа.
И расстреливали как раз того, кто настойчиво втолковывал пьяным бездарям, что нахрапом и наобум воевать никак вот нельзя.
И это именно такой человек при подобном раскладе чаще всего и становился крайним, да тот ведь самый, кто после победы мог бы во вполне достойной армии носить большие звезды, честно добытые кровью, пролитой в боях с настоящим врагом.
Однако в сколь кислой же атмосфере бестолковой и бешеной спешки к таким людям явно ведь вовсе-то никак не прислушивались.
А потому вместо продуманного и успешного сдерживания нагло прущего фашистского агрессора снова и снова получалось то самое до чего позорное отступление, которое в народе более чем справедливо прозывали «драпом».
84
А все тут дело было прежде всего в том, что командование армиями слишком часто тогда доставалось неуравновешенным невеждам — идеологически выдержанным пролетариям с партбилетами и одной на всех едва задействованной мозговой извилиной.
Да и та, казалось, нужна была им лишь затем, чтобы золоченая генеральская фуражка при случае не свалилась с головы в жирную грязь.
Ну а если бы Красная армия действительно оставалась вполне так естественным продолжением прежней русской офицерской школы, обстоятельства могли бы сложиться вовсе вот явно иначе.
Тогда в штабных блиндажах, быть может, куда выше ценили бы ум, честь, совесть и способность трезво смотреть на все то ныне происходящее.
Ведь при этаком раскладе командование состояло бы из людей со светлой головой — тех, кто умеет думать, спорить, оценивать обстановку и искать не самый громкий, а самый тот еще верный путь к победе.
Именно такие люди в суровые военные будни как раз и смотрели бы на мир трезвыми глазами, вполне вот стараясь увидеть кратчайший путь к победе над врагом — без истерики, без догматов и без показного геройства за некий явный чужой счет.
85
Однако в доблестной советской армии таких людей до чего еще быстро брали на заметку.
А вскоре могли и к стенке припереть — или прямо у этой же стенки поставить, если возникала нужда до чего срочно найти самого крайнего.
При той до чего только строгой власти большевиков все происходило уж точно совсем не так, как при том прежнем, давно проклятом царском режиме.
Там еще можно было, по старой привычке, валять ваньку и по полчаса пререкаться с начальством без всех тех до чего ведь весьма неминуемых последствий.
Здесь же настойчивые пререкания с командованием становились едва ли не опаснее вражеской пули.
Пуля еще уж могла пройти и на излете.
А приказная машина била вот прямо в упор.
И в те и поныне проклятые годы войны именно при таких обстоятельствах и было совсем напрасно же лишено жизни великое множество по-настоящему храбрых людей.
А всякая штабная сволочь потом до чего еще широко праздновала победы, обильно омытые чужой — для нее вовсе ничьей — человеческой кровью.
И все это при том, что те совершенно так бесконечные потери могли быть до чего заметно же меньше.
О том и идет тут собственно речь: при вполне разумном ведении военных действий в сырую землю могло лечь в разы уж меньше наших бойцов.
Но многие и многие миллионы людей полегли на полях сражений именно вот из-за совсем же протухшего от эгоистической спеси желания высшего начальства поскорее бы отрапортовать о взятии очередного рубежа, города, высоты — хоть чего-нибудь, что можно было бы выдать за некий новый успех.
И тем главным движущим стимулом для этих чинуш, по уши увязших в срочных депешах и директивах, было одно: услышать в телефонной трубке не правду о положении на фронте, а самое умиленное удовлетворение вышестоящей власти всем ходом нынешних дел.
86
Та система была не просто бездушна, а воинственно безглава; и тем наиболее главным ее постулатом являлось до чего только полное обезличивание человеческих масс.
Люди были для нее одним лишь аморфным материалом — средством создания будущих, наилучших условий для собственного, почти так единоличного
