существования.
И ради этого блага ей не было жаль ничего солдатского — ни крови, ни жизни, ни вконец исковерканных человеческих судеб нескольких последующих поколений.
Причем снова вот стоит разом так подчеркнуть: все это автор почерпнул не из праздных домыслов, а из произведений человека, на всю его жизнь опаленного той великой войной.
Василь Быков. «Его батальон»:
«Хотя бы уж план, а то… В шесть тридцать атака.
Почему в шесть тридцать? Только-только рассветает.
Что не сделано за ночь, уже не сделаешь — некогда.
И люди не отдохнут, как следует.
В шесть надо уже завтраком накормить.
Ни доразведать, ни осмотреться… Но им же надо до полудня об исполнении доложить.
Чтобы успели их продвижение в суточную сводку включить.
Потому и эта спешка».
Так-то оно так.
Но здесь разом уж возникает до чего только горький вопрос, а могло ли нечто подобное вообще вот случиться, если бы главными в армии, как и прежде, так и оставались те самые настоящие военачальники — люди суровой школы, умевшие руководить войсками не по бумажке, а во всем руководствуясь доподлинными реалиями той чисто так живой обстановки?
Ведь и после гражданской войны армейские кадры сколь еще неизменно пополнялись людьми на деле достойными, сильными, самой своей природой во всем приспособленными ко вполне настоящему военному делу.
Однако в том и поныне проклятом 1937 году наверх полезла людская слизь — те, кто нес смерть не штыком, а пером; те, кто строчил доносы на всякого, кто никак не спешил до чего слепо подчиниться чьей-то откровенно зловещей барской воле.
Эти воины новой, «диалектически всепобеждающей» правды заранее зачитывали приговоры тем, кто осмеливался проявлять хоть какую-то интеллектуально независимую самостоятельность.
И уже не имело значения, ниже был тот человек по званию или выше.
Высокий армейский чин тоже вот никого тогда никак не спасал.
Само время тогда оказалось именно таковым, что всякий тот или иной убогий ум и вправду получил тогда шанс вскарабкаться на самый верх, дабы оттуда, смачно жуя семечки, только лишь и поплевывать на головы тех, кто ему был отныне полностью же подчинен.
И именно поэтому в тяжелые годы войны многие настоящие военные люди разом и оказались под самой тяжелейшей пятой бездушных невежд, бездарей и неучей.
Те, кто занимался подлинным военным делом, нередко превращались в разменных пешек.
А главными фигурами становились люди, чья реальная функция сводилась к тому, чтобы грозно рычать, материться и требовать самого незамедлительного исполнения своих отчаянно спесивых приказов.
И ведь это не всегда были даже те еще злые люди.
Однако они оказались на самой вершине могучей армии после того, как почти весь цвет прежних кадров был ликвидирован — зачастую физически.
А до этого беспримерного «мирного разгрома» высшего военного звена в армии как-никак пока оставались люди, воспитанные пусть уже и в стране, недавно лишенной прежнего сердца и совести, но все же не совсем до конца всецело пригодные для сталинской системы.
И прежде всего они никак не годились товарищу Сталину именно потому, что их сознание попросту вовсе так не умещалось в железные рамки вездесущей идеологии, безропотно оправдывавшей любой выверт диктаторской мысли.
Таким командирам вовсе нельзя было просто приказать бездумно превратить своих солдат в штатные единицы живой силы.
Это стало возможным позже — после медленного, но верного укрепления наверху полугражданских гнид с хитрым житейским умом.
И вся их бравая смекалка была направлена не на победу с наименьшей кровью, а на сохранение собственного благополучия — пусть даже и через самое последовательное омовение всего же вокруг народной кровью.
87
И все те кадровые офицеры, что были при этом вполне до конца уж безупречно честны перед самими собой, при данном положении дел были попросту вынуждены разве что лишь только плясать под чужую дудку — фактически исполняя похоронный марш для всех своих бесчисленных солдат и младших командиров.
Да и вообще той армии, а особенно поначалу, ее гражданские предводители не давали ни свободы инициативы, ни широты маневра.
А ведь на любой войне одно из наиболее главных условий успеха — способность маневрировать войсками в зависимости от всей той реально сложившейся боевой обстановки.
Говорить же, будто «вегетарианец-упырь» Гитлер и впрямь оказался хитрее кого-либо в Политбюро, — не просто нелепая глупость, но и самая непростительная измена истине.
88
Разница между полководческими талантами Гитлера и Наполеона вообще не выдерживает никакого же вообще серьезного сравнения.
У бесноватого фюрера, конечно, имелся какой-никакой военный опыт.
Но как был он ефрейтором, так ефрейтором, по существу, до конца своих дней собственно и оставался.
И что из всего этого более чем явственно следует?
А следует прежде так всего то, что после поражения под Сталинградом Гитлер все более жестко и грубо стал тянуть на себя рычаги управления войсками.
А в результате военная машина Вермахта, отчаянно скрежеща гусеницами «Тигров» и «Пантер», и начала до чего стремительно скукоживаться и складываться, словно карточный домик.
И происходило все это именно потому, что тот истинно настоящий талант Гитлера заключался никак не в полководческом даре, а в плебейско-ораторской одержимости.
И вот до поры до времени он явно так еще дозволял своим генералам делать свою профессиональную работу, не вмешиваясь напрямую в практические детали их действий.
Но когда у его некогда блистательного блицкрига явно совсем вконец проржавели колеса, все изменилось почти так зеркально.
Сталин и Гитлер со временем словно бы поменялись ролями.
Гитлер все сильнее подминал военное управление под себя.
Сталин же, обжегшись катастрофами 1941 года, вынужден был хотя бы отчасти дать армии больше пространства для профессионального действия.
Однако в одном уж смысле Кобе не было и не могло быть равных: в варварском разбазаривании физических, духовных и живых сил собственного народа.
89
Даже и несомненно великий полководец Наполеон в этом отношении во многом явно уступает аппаратчику Сталину.
А Гитлер — это вовсе никак не «новый Наполеон».
Между их историческими ролями вовсе так нельзя проводить ту прямую и самую безоговорочную параллель.
Скорее, здесь будет уместно нечто другое, а именно стоит же усомниться в том, что за столь короткое историческое время характер, дух и внутренняя стойкость российского народа могли вот претерпеть хоть какие-то довольно-таки конкретные и весьма решительные изменения.
Да и само соотношение военной мощи Наполеона и Гитлера при сопоставлении с мощью России и СССР требует куда только большей осторожности, чем вполне обычно так допускают любители до чего только гладких исторических аналогий.
Наполеон пришел в Россию с великолепно обученной армией, прошедшей серьезную школу европейских войн.
Его солдаты не просто прокатились по Европе легким блицкригом; им действительно пришлось воевать — долго, тяжело и с серьезными противниками.
Иное дело — Гитлер.
К началу войны против СССР он вовсе-то никак не обладал никаким таким совершенно бесспорным перевесом, который и впрямь позволил бы вполне всерьез объяснить те самые наиболее первые поражения Красной армии одной лишь той безмерно подавляющей мощью немецкого противника.
Во многих отношениях все было куда только намного так явно сложнее.
Советская весьма талантливая военно-инженерная мысль, а в особенности в области всякой бронетехники, явно ушла до чего далеко вот вперед — нередко за счет тех чисто гражданских нужд, которые большевистская власть сколь еще неизменно считала разве что совсем так второстепенными.
И потому будет достаточно сравнить немецкий T-III с советским Т-34, чтобы увидеть ту самую до чего огромную разницу между этими двумя танками.
Что же касается тяжелых «Тигров» и «Пантер», то в начале войны они еще никак пока не определяли облик всей германской бронетехники.
Да и сама «Пантера» во многом стала немецким ответом на появление Т-34 — признанием того, какое впечатление произвела советская машина на вконец ошалевшего от ее продуктивности противника.
90
Именно «Жуков» — сталинский ГЕНИЙ, СТРАТЕГ, ВЕЛИКИЙ СПАСИТЕЛЬ ОТЕЧЕСТВА явно так и сумел в 1941 году нелепо и бессмысленно разом угробить огромную часть той военной техники, что была выстрадана всею народной кровью и собрана с бора по сосенке буквально до самого последнего гвоздя.
У СССР к началу войны имелись десятки тысяч танков — несравненно больше, чем у Германии на Восточном фронте.
И вот тут возникает тот самый наиболее простой вопрос: сколько же этой техники было уничтожено в первые недели войны, брошено при отступлении или еще хуже вполне целехоньким попало в загребущие лапы врага?
И кто это потом на этих трофеях галопом по Европам далее разъезжал?
А между тем значительная часть советского вооружения вовсе не была безнадежно устаревшей.
Напротив, отдельные образцы — прежде всего Т-34 и КВ — на тот момент действительно представляли собой невероятно серьезнейшую силу.
То же касалось и ряда других видов вооружения.
Но в первые дни и недели войны — все это либо уничтожено под непрерывными ударами противника, либо попросту так бросалось на произвол судьбы из-за отсутствия топлива, связи, управления и вполне внятной организации отступления.
А бывало и хуже: поврежденная лишь слегка техника явно вот доставалась неприятелю почти готовой к ее последующему употреблению по самому прямому ее назначению.
И неприятель этот был, пожалуй, одним из самых страшных противников во всей же до чего долгой российской истории.
Главные представители немецкой военной машины, при всей той ее до чего только преступной сущности, вовсе не были бездарями.
Они явно умели сколь еще быстро использовать все, что только попадало им в руки.
А оружию, как известно, безразлично, в чьих руках оно оказалось.
Ему вовсе так все равно, по кому палить, кого разить и чью кровь без конца и края проливать.
91
Однако, быть может, весь тот дикий мор и побоище целиком учинил один лишь и только товарищ Сталин — сущий супостат и изверг со своею более чем неизменно же колоритной трубкой?
Мол, «Жуков ему говорил», предупреждал, настаивал, а тот его, бедолагу, и слушать никак не стал.
Однако коли судить по самому характеру Георгия Константиновича — надменному, грубому и вместе с тем по-холуйски зависимому от сталинской воли, — знаменитая фраза:
«Если я способен молоть только чепуху, мне нечего делать в должности начальника Генерального штаба. Отправьте меня на любой участок — могу командовать фронтом, армией, корпусом, дивизией» — на деле могла выглядеть куда менее благородно.
Скорее всего, все было почти полностью наоборот.
Не Жуков гордо бросил вызов Хозяину, а сам Хозяин оказался явно как-никак совсем недоволен своим низколобым, но до поры до времени крайне полезным холуем.
И, возможно, вполне по-житейски Сталин и дал кое-кому понять, что товарищу Жукову и впрямь пора бы начать новый карьерный рост — только вот в том считай самом обратном направлении.
Сталину такой воинственный дурень во главе огромного
