господствовала логика заранее предначертанного наступления: тщательно разработанного, идейно выверенного и потому будто бы и впрямь обреченного на победу над врагом, которому в официальном воображении уже и было назначено самое неминуемое поражение.
И вот у всех тех блистательных тактических построений имелся лишь один тот страшный недостаток: почти полное обесценивание простой солдатской жизни.
Главное — победа в бою, а людей, мол, у нас и так слишком много.
И жить им или не жить — вопрос для начальства был вовсе так явно второстепенный.
Именно так, в сущности, и рассуждали многие суровые предводители «серых пролетарских масс».
70
А именно потому на тщательное и вполне полноценно взвешенное изучение того, что затем на войне оказывается жизненно важным, — дисциплины обороны, построения рубежей, организации устойчивого сопротивления — в довоенных военных училищах времени почти так не оставалось.
Раз уж все оно уходило только лишь на самое доблестное изучение стремительных контратак и массовых наступлений.
Об обороне же говорилось разве что совсем так вскользь — как о временном, побочном и едва ли не досадном обстоятельстве:
«Если на вашем участке фронта возникнет необходимость в обороне, действуйте согласно обстановке — пока к вам не подоспеет весьма своевременная подмога».
И вот в реальных условиях войны совершать подвиги по заранее заученным советским схемам почему-то никак затем явно не получалось.
И прежде всего потому, что сама теория войны требовала только одного: наступать, снова наступать и еще раз наступать — без оглядки, будто враг уже нами разбит, дрогнул и вот-вот побежит, подставляя нашим частям свои одни только свои голые пятки.
71
Однако, с тем еще неимоверно огромным трудом все-таки как-никак, а действительно усвоив, что подобным образом воевать далее более никак так совсем нельзя, сталинская власть к исходу 1942 года все же несколько ослабила хватку на горле собственной кадровой армии.
Ну а поначалу же все, как водится, шло по тому чисто заранее выверенному бюрократическому плану.
На бумаге чертили парящий в небе самолет — на деле получался захудалый трактор с выхлопной трубой торчащей вовнутрь кабины.
Так что как-либо особенно трудиться «Гансу» тогда, по существу, явно ведь совсем нисколько не требовалось.
И главное именно как раз об этом с самой предельной горечью пишет Виктор Астафьев в книге с уже самим так по себе до чего еще весьма выразительным названием — «Прокляты и убиты»:
«Хватит уж сорить людьми, хватит сорок первого года, когда лучшие бойцы погибали, не увидав врага…»
И дальше у Астафьева звучит главное: напрасная гибель, бесполезно растраченная жизнь, и без того чудом сохраненная — и тут же брошенная в пекло войны совсем так насмарку.
72
Однако с точки зрения даже ведь и нынешнего российского государства именно армия будто бы и была весьма уж разболтанной, бестолковой, лишенной внутреннего порядка и ясной головы.
Да только кто это ее некогда оставил без головы — без настоящих генералов, без людей, служивших делу, а не собственной карьере и единственно верных разве что только своей единоличной шкуре?
Уж не были то те, кто до чего вот запросто отдал всю власть в стране на растерзание одному кавказскому уголовнику?
А между тем сама советская армия была вполне естественным продолжением русской армии — той самой армии, которая всегда обладала огромным внутренним и интеллектуальным потенциалом.
И малая образованность рядового солдата этому вовсе так никогда совсем не мешала.
Да и дисциплина, на полное отсутствие которой столь охотно ныне сетуют господа коммунистические историки, в ней никогда всерьез никак не хромала.
73
И ведь всему этому есть самые прямые и весьма уж как есть до чего только последовательные доказательства.
Вот, к примеру, оборона Севастополя — и в XIX, и в XX веке — стала самым наглядным образцом мужества и военной дисциплины, без которых попросту будет никак попросту ведь явно совсем невозможен никакой тот более чем должный и великий общий же подвиг.
Без до чего еще четкой слаженности действий будет возможен разве что героизм отдельных храбрецов, но не стойкость целого гарнизона, армии, народа.
Реальная война она вовсе ни в чем не похожа на компьютерную эмуляцию, где солдаты безропотно подчинены руке игрока, столь беспечно владеющей мышью и клавиатурой.
Когда все происходит по-настоящему, каждый солдат — живой человек.
И помирать ему вовсе никак абсолютно не хочется.
А потому стойкость в бою никак нельзя объяснить одной лишь приказной машиной, что в руках беспутной власти как раз и становиться явным орудием убийства собственного народа.
И она вполне будет способна всецело возвысить именно так свою лютую неукротимость в деле сколь существенной растраты полностью же до конца подчиненного ей во время войны народа.
А между тем там, где люди всеми силами держатся под непрерывным огнем противника, действуют уже не только страх и принуждение, но и внутренняя дисциплина, вера в товарищей, привычка к долгу и способность не растворяться в своем чисто животном естестве перед лицом смерти.
И здесь уж точно никто не пытается примазаться к неким чужим победам.
Дед автора, будучи офицером, участвовал в обороне Севастополя; там же погиб брат бабушки — врач, только что окончивший медицинский институт.
И к слову, говоря уже в той стародавней Крымской войне середины XIX века явно так поучаствовали десятки тысяч евреев.
И это стало разве что одним из первых случаев их столь широкого и непосредственного участия во всех войнах России против ее внешних врагов.
74
И, кстати, настоящие воины всегда ведь смотрят прежде всего на самого человека: каков он в бою, как держится под огнем, будет ли он способен никак вовсе не дрогнуть перед лицом смерти рядом со своими товарищами.
А чья-то самая конкретная национальность в такие минуты волнует их меньше всего — особенно тогда, когда над головами вовсю свистят пули и рвутся вражеские снаряды.
Зато подобными подсчетами и самым так подобострастным разделением на своих и чужих до чего еще охотно занимаются тыловые штабисты — пронырливые, угодливые разве что только перед начальством и всегда при этом готовые заменить живую правду чисто бумажной классификацией.
Но вовсе не из-за них лучшие английские военные награды до сих пор отливают из бронзы трофейных русских пушек времен обороны Севастополя — той самой стародавней войны середины XIX века.
А это, в сущности, кое-что явно уж значит.
А именно это вот и говорит нам о том, что даже противник некогда сумел вполне по достоинству оценить боевой дух русской армии.
75
Однако с чего бы это вообще большевистским историкам с такой безнадежно же казенной страстью снова и снова вставлять в свои рассуждения о той самой сколь давно отгремевшей войне самые нелепые упоминания о нашей якобы слишком так слабенькой дисциплине?
И с чего бы им столь усердно лить же помои досужего вранья на нашу доблестную армию?
Допустим даже, что в рядах советских солдат и впрямь вполне имел место в начале войны до чего еще весьма тяжелый развал.
Но тогда куда уж поважнее всего будет понять нечто другое: откуда это он вообще собственно взялся?
А возник он прежде всего по вине тех самых людей, которые уже после войны до чего бессовестно ополчились на простого солдата — с грубыми попреками в его расхлябанности, нерасторопности и недисциплинированности.
И это как раз по вине этих холеных партийных работников из великого российского солдата было сооружено почти вот воронье пугало: будто бы сам по себе он никого не мог всерьез напугать без тех, кто вдохновлял его в бой, — гордых и статных коммунистов, рвущихся грудью защитить родимый край от всякой нацистской напасти.
Причем вполне так оно разумеется, и среди коммунистов тогда были люди идейные, честные, чистые и высокие душой.
И есть же такие среди их числа и сегодня.
Но чем ближе к верхам власти, тем их только было меньше и меньше, а на самой вершине, если подобные люди никогда и были как самое редкое исключение, то явно же просуществовали они там совсем так надолго.
Ибо довольно-таки вскоре их всех до одного безжалостно уничтожили как класс.
76
В конце концов, на самом верху остались главным образом одни разве что истые приспособленцы, весьма старательно примазавшиеся к делу революции.
И это как раз-таки именно их ремеслом и стало дружно, с самым тем еще показным энтузиазмом, впрягаться в дело до чего беспардонного очернения защитников родины.
И взялись они за это с таким усердием и такой вальяжной уверенностью, что подчас и впрямь начинает казаться: обширные исторические материалы о войне подбирали, подшивали, документировали и затем и переиздавали их в красочных иллюстрациях не советские партийные работники, а ревностные поклонники нацизма, глубоко засевшие в недрах партийного аппарата.
Но на деле все это объясняется куда только проще.
Столь вот дешевым шельмованием собственного народа и было легче так всего скрыть истинное головотяпство высших эшелонов советской власти.
А на те вполне реальные военные успехи коммунисты неизменно старались навести неиссякаемый глянец напускного, всесокрушающего героизма.
77
Тот «светлый путь» был до чего уж щедро освещен великой жертвенностью масс, готовых с песнью на устах умереть за свою любимую родину.
А все те бессчетные просчеты, разумеется, списывались на тех самых до чего «нерасторопных людишек» — будто бы совсем так вовсе расхлябанных, боящихся пуль и снарядов, слишком уж быстро дрогнувших перед лицом лютого врага.
А то и был до чего сногсшибательный по своему цинизму чисто советский способ упрятать же куда только подальше главное: отсутствие настоящей военной косточки у многих коммунистов, рабски преданных лично Сталину.
И речь тут, прежде всего, о тех сталинских стервятниках, которые посредством доносов и чисток явно сменили наиболее опытные кадры после разгрома армии в 1937 году.
А между тем именно их фанатичная, беспрестанно алчущая крови тупость и была начисто так выведена за пределы всякой серьезной критики.
78
Ну а чем это они сами тогда брали всякого лютого врага?
А между тем в деле сколь доблестной защиты своей родины они ведь знали, по существу, лишь одно весьма действенное средство — всепоглощающий страх: за собственную шкуру, за судьбу родных и близких.
Всякий командир в их зорких глазах должен был всегда стараться действовать не на страх, а на совесть вообще вот за одну только возможность уцелеть перед грозным ликом той никому уж вовсе не прощающей никаких просчетов большевистской власти.
И именно ее яркие представители уже после войны и поразвели весь этот бледно-розовый кисель о якобы ни к чему не подготовленном, недисциплинированном солдате.
Странное же дело: с таким «тупым народцем» они все-таки сумели в самой кровопролитной войне победить и не на словах, а на деле.
Какая же еще для всего этого, выходит, требовалась железная воля.
И какой ум, если действительно верить их собственным объяснениям.
А впрочем, довольно многие работники партаппарата действительно никак так не были хоть
