армии того времени слишком часто господствовала логика заранее предначертанного наступления: тщательно разработанного, идейно выверенного и потому будто бы и впрямь обреченного на победу над врагом, которому в официальном воображении уже и было назначено самое неминуемое поражение.
И вот у всех тех блистательных тактических построений имелся лишь один тот страшный недостаток: почти полное обесценивание простой солдатской жизни.
Главное — победа в бою, а людей, мол, у нас и так слишком много.
И жить им или не жить — вопрос для начальства был вовсе так явно второстепенный.
Именно так, в сущности, и рассуждали многие суровые предводители «серых пролетарских масс».
70
А именно потому на тщательное и вполне полноценно взвешенное изучение того, что затем на войне оказывается жизненно важным, — дисциплины обороны, построения рубежей, организации устойчивого сопротивления — в довоенных военных училищах времени почти так не оставалось.
Раз уж все оно уходило только лишь на самое доблестное изучение стремительных контратак и массовых наступлений.
Об обороне же говорилось разве что совсем так вскользь — как о временном, побочном и едва ли не досадном обстоятельстве:
«Если на вашем участке фронта возникнет необходимость в обороне, действуйте согласно обстановке — пока к вам не подоспеет весьма своевременная подмога».
И вот в реальных условиях войны совершать подвиги по заранее заученным советским схемам почему-то никак, затем явно не получалось.
И прежде всего потому, что сама теория войны требовала только одного: наступать, снова наступать и еще раз наступать — без оглядки, будто враг уже нами разбит, дрогнул и вот-вот побежит, подставляя нашим частям свои одни только свои голые пятки.
71
Однако, с тем еще неимоверно огромным трудом все-таки как-никак, а действительно усвоив, что подобным образом воевать далее более вот никак так совсем нельзя, сталинская власть к исходу 1942 года все же несколько ослабила хватку на горле собственной кадровой армии.
Ну а поначалу же все, как водится, шло по тому чисто заранее выверенному бюрократическому плану.
На бумаге чертили парящий в небе самолет — на деле получался захудалый трактор с выхлопной трубой торчащей вовнутрь кабины.
Так что как-либо особенно трудиться «Гансу» тогда, по существу, явно ведь совсем так нисколько не требовалось.
И главное именно как раз об этом с самой предельной горечью пишет Виктор Астафьев в книге с уже самим так по себе до чего еще весьма выразительным названием — «Прокляты и убиты»:
«Хватит уж сорить людьми, хватит сорок первого года, когда лучшие бойцы погибали, не увидав врага…»
И дальше у Астафьева звучит главное: напрасная гибель, бесполезно растраченная жизнь, и без того чудом сохраненная — и тут же брошенная в пекло войны совсем так насмарку.
72
Однако с точки зрения даже ведь и нынешнего российского государства именно армия будто бы и была весьма уж разболтанной, бестолковой, лишенной внутреннего порядка и ясной головы.
Да только кто это ее некогда оставил без головы — без настоящих генералов, без людей, служивших делу, а не собственной карьере и единственно верных разве что только своей единоличной шкуре?
Уж не были то те, кто до чего вот запросто отдал всю власть в стране на растерзание одному кавказскому уголовнику?
А между тем сама советская армия была вполне естественным продолжением русской армии — той самой армии, которая всегда обладала огромным внутренним и интеллектуальным потенциалом.
И малая образованность рядового солдата этому вовсе так никогда совсем не мешала.
Да и дисциплина, на полное отсутствие которой столь охотно ныне сетуют господа коммунистические историки, в ней никогда всерьез никак не хромала.
73
И ведь всему этому есть самые прямые и весьма уж как есть до чего только последовательные доказательства.
Вот, к примеру, оборона Севастополя — и в XIX, и в XX веке — стала самым наглядным образцом мужества и военной дисциплины, без которых попросту будет никак попросту ведь явно совсем невозможен никакой тот более чем должный и великий общий же подвиг.
Без той до чего еще четкой слаженности действий будет возможен разве что героизм отдельных храбрецов, но не стойкость целого гарнизона, армии, народа.
Реальная война она вовсе ни в чем не похожа на компьютерную эмуляцию, где солдаты безропотно подчинены руке игрока, столь беспечно владеющей мышью и клавиатурой.
Когда все происходит по-настоящему, каждый солдат — живой человек.
И помирать ему вовсе никак абсолютно не хочется.
А потому стойкость в бою никак нельзя объяснить одной лишь приказной машиной, что в руках беспутной власти как раз и становиться явным орудием убийства собственного народа.
И она вполне будет способна, всецело возвысить именно так свою лютую неукротимость в деле сколь существенной растраты полностью же до конца подчиненного ей во время войны народа.
А между тем там, где люди всеми силами держатся под непрерывным огнем противника, действуют уже не только страх и принуждение, но и внутренняя дисциплина, вера в товарищей, привычка к долгу и способность не растворяться в своем чисто животном естестве перед лицом смерти.
И здесь уж точно никто не пытается примазаться к неким чужим победам.
Дед автора, будучи офицером, участвовал в обороне Севастополя; там же погиб брат бабушки — врач, только что окончивший медицинский институт.
И к слову, говоря уже в той стародавней Крымской войне середины XIX века явно поучаствовали десятки тысяч евреев.
И это стало разве что одним из первых случаев их столь широкого и непосредственного участия во всех войнах России против ее внешних врагов.
74
И, кстати, настоящие воины всегда ведь смотрят, прежде всего, на самого человека: каков он в бою, как держится под огнем, будет ли он способен никак вовсе не дрогнуть перед лицом смерти рядом со своими товарищами.
А чья-то самая конкретная национальность в такие минуты волнует их меньше всего — особенно тогда, когда над головами вовсю свистят пули и рвутся вражеские снаряды.
Зато подобными подсчетами и самым так подобострастным разделением на своих и чужих до чего еще охотно занимаются тыловые штабисты — пронырливые, угодливые разве что только перед начальством и всегда при этом готовые заменить живую правду чисто бумажной классификацией.
Но вовсе не из-за них лучшие английские военные награды до сих пор отливают из бронзы трофейных русских пушек времен обороны Севастополя — той самой стародавней войны середины XIX века.
А это, в сущности, кое-что явно уж значит.
А именно это вот и говорит нам о том, что даже противник некогда сумел вполне по достоинству оценить боевой дух русской армии.
75
Однако с чего бы это вообще большевистским историкам с такой безнадежно же казенной страстью снова и снова вставлять в свои рассуждения о той самой сколь давно отгремевшей войне самые нелепые упоминания о нашей якобы слишком так слабенькой дисциплине?
И с чего бы им столь усердно лить же помои досужего вранья на нашу доблестную армию?
Допустим даже, что в рядах советских солдат и впрямь вполне имел место в начале войны до чего еще весьма тяжелый развал.
Но тогда куда уж поважнее всего будет понять нечто другое: откуда это он вообще собственно взялся?
А возник он, прежде всего по вине тех самых людей, которые уже после войны до чего бессовестно ополчились на простого солдата — с грубыми попреками в его расхлябанности, нерасторопности и недисциплинированности.
И это как раз по вине этих холеных партийных работников из великого российского солдата и было сооружено почти так воронье пугало: будто бы сам по себе он никого не мог всерьез напугать без тех, кто вдохновлял его в бой, — гордых и статных коммунистов, рвущихся грудью защитить родимый край от всякой нацистской напасти.
Причем вполне так оно, разумеется, и среди коммунистов тогда были люди идейные, честные, чистые и высокие душой.
И есть же такие среди их числа и сегодня.
Но чем ближе к верхам власти, тем их только было меньше и меньше, а на самой вершине, если подобные люди никогда и были как самое редкое исключение, то явно же просуществовали они там совсем так надолго.
Ибо довольно-таки вскоре их всех до одного безжалостно уничтожили как класс.
76
В конце концов, на самом верху остались главным образом одни разве что истые приспособленцы, весьма старательно примазавшиеся к делу революции.
И это как раз-таки именно их ремеслом и стало дружно, с самым тем еще показным энтузиазмом, впрягаться в дело до чего беспардонного очернения защитников родины.
И взялись они за это с таким усердием и такой вальяжной уверенностью, что подчас и впрямь начинает казаться: обширные исторические материалы о войне подбирали, подшивали, документировали и затем и переиздавали их в красочных иллюстрациях не советские партийные работники, а ревностные поклонники нацизма, глубоко засевшие в недрах партийного аппарата.
Но на деле все это объясняется, куда только проще.
Столь вот дешевым шельмованием собственного народа и было легче так всего скрыть истинное головотяпство высших эшелонов советской власти.
А на те вполне реальные военные успехи коммунисты неизменно старались навести неиссякаемый глянец напускного, всесокрушающего героизма.
77
Тот «светлый путь» был до чего уж щедро освещен великой жертвенностью масс, готовых с песнью на устах умереть за свою любимую родину.
А все те бессчетные просчеты, разумеется, списывались на тех самых до чего «нерасторопных людишек» — будто бы совсем так вовсе расхлябанных, боящихся пуль и снарядов, слишком уж быстро дрогнувших перед лицом лютого врага.
А то и был до чего сногсшибательный по своему цинизму чисто советский способ упрятать же куда только подальше главное: отсутствие настоящей военной косточки у многих коммунистов, рабски преданных лично Сталину.
И речь тут, прежде всего, о тех сталинских стервятниках, которые посредством доносов и чисток явно сменили наиболее опытные кадры после разгрома армии в 1937 году.
А между тем именно их фанатичная, беспрестанно алчущая крови тупость и была начисто так выведена за пределы всякой серьезной критики.
78
Ну а чем это они сами тогда брали всякого лютого врага?
А между тем в деле сколь доблестной защиты своей родины они ведь знали, по существу, лишь одно весьма действенное средство — всепоглощающий страх: за собственную шкуру, за судьбу родных и близких.
Всякий командир в их зорких глазах должен был всегда стараться действовать не на страх, а на совесть вообще вот за одну только возможность уцелеть перед грозным ликом той никому уж вовсе не прощающей никаких просчетов большевистской власти.
И именно ее яркие представители уже после войны и поразвели весь этот бледно-розовый кисель о том якобы вовсе так ни к чему не подготовленном, недисциплинированном солдате.
Странное же дело: с таким «тупым народцем» они все-таки сумели в самой кровопролитной войне победить и не на словах, а на деле.
Какая же еще для всего этого, выходит, требовалась железная воля.
И какой ум, если действительно верить их собственным объяснениям.
А впрочем, довольно многие работники
