войска был нужен лишь до тех самых пор, пока соответствовал обстановке: прежде всего в случае удачного наступления на мир, который еще оставался чисто уж временно свободным от его всемогущей пяты.
С умником же явно могла случиться до чего на редкость обидная неприятность.
Настоящий военный человек, согретый лучами честно добытой им славы, мог однажды почувствовать собственную силу — и, чего доброго, со всего размаху дать под зад своему давно одряхлевшему верховному вождю.
92
Жуков в этом смысле был почти во всем, считай ведь образцовым же представителем той самой новой пролетарской военной породы: человек грубой силы, огромной воли и крайне сомнительной способности к тонкому военному мышлению.
Зато действовал он вполне при этом умело и безжалостно — по-комиссарски, с плеча.
Чуть что не так — расстрел.
А у оставшихся в живых зрел в душе дикий страх: раз уж следующими могут оказаться как раз вот именно они.
Это была не старая армейская традиция, а власть пролетарская, сталинская, готовая призвать к ответу не только за поступок человека, но и за его происхождение, связи, прошлое, родню и даже тень чужой вины.
И останься она именно вот строго наследственной, переходя от отца к сыну, а затем к внуку, она, пожалуй, с легкостью рассчитывалась бы и с правнуками за грехи их далеких предков.
Нечто подобное и по сей день можно увидеть в Северной Корее — в этой немыслимо далекой от нормального мира стране.
Однако и в российском случае прежняя преемственность власти местами ощущается до сих пор.
Например, Георгий Константинович Жуков и поныне, ярко и парадно сверкая звездами чужого геройства, официально считается едва ли не величайшим гением Второй мировой войны.
93
Ну а как только у того Жукова чего-либо толком явно ведь не заладилось — скажем, вполне полноценно подготовить страну к тому самому никак никем «нежданному» гитлеровскому нападению, — тут же, разумеется сходу вот находились должные стрелочники.
Для полного обеления и оправдания одного разом так требовалось срочно назначить виновным кого-либо вовсе так значит другого.
И насколько ведь идеально для этакой роли подходил Дмитрий Павлов — подлинный герой Гражданской войны в Испании.
Он, как и Жуков, начинал армейскую службу еще в царской армии в качестве унтер-офицера.
Но, в отличие от Жукова, Павлов затем действительно сколь еще долго и упорно учился военному делу.
За Жуковым же серьезной и систематической учебы во вполне полноценных военных заведениях после сельской приходской школы, по существу, явно так вовсе нисколько не значилось.
Два года кавалеристской школы, похоже, у него главным образом явно ушли только на то, чтобы научиться властно и уверенно держаться в седле.
А курсы высшего начальствующего состава РККА во многом и были созданы только затем, чтобы придать пролетарским богатырям несколько поболее осанистый и внушительный вид.
И вот оно достаточно веское и выразительное подтверждение данных слов из книги Владимира Дайнеса «Жуков»:
«Курсы являлись как бы лабораторией конного дела, и слушатели после их окончания обычно становились в частях главными инициаторами широкого развития конного спорта».
94
Маршал Жуков был точно никак не военным мыслителем, а живым обелиском сталинского абсолютизма в военной среде.
Его мысль двигалась не путем четкого анализа текущих событий, а путем самого так явного усреднения и подавления — превращения живых людей в бескрайне серую массу.
Он вполне мог бы командовать лихим кавалерийским полком или, еще вернее, примитивной ордой.
Но современной армией он уж точно никак ведь не руководил в том еще самом до чего доподлинном смысле этого слова — он ею весьма бесцеремонно манипулировал.
В том самом безмерно большом интеллектуальном смысле Жуков был разве что самым отъявленным лентяем: учиться ему было не просто трудно, а, по-видимому, чисто так внутренне явно невмоготу.
И вот он тот достаточно наглядный пример из книги Владимира Дайнеса «Жуков»:
«…Жуков, при этом последний задал вопрос комиссару курсов: почему красным офицерам, приехавшим с фронта, устроили аттестационную комиссию, в то время как красные командиры аттестации не подлежат?»
В этом вопросе до чего уж весьма прозрачно слышится не жажда познания и не военная требовательность к себе, а сословная обида: почему «своих» смеют проверять, если они уже вполне освящены своей до чего только строгой революционной принадлежностью?
95
В зрелые годы этот сталинский цербер-держиморда был храбр, смел и умен прежде всего только за до чего еще широким штабным застольем.
Причем да в юности Жуков, возможно, и обладал некоторой явной долей сметливости.
Однако вот уже на челе будущего «военного гения всех времен и народов» достаточно так ясно проступало самое заносчивое стремление во что бы то ни стало сделать большую карьеру.
А подобные весьма благочинные чаяния, никак не подкрепленные настоящей жаждой учения и живой работой мысли, при тех совсем иных обстоятельствах вполне могли бы его привести в конную жандармерию.
И именно там он, вне всякого сомнения, и выбился бы в большие люди.
И ясное дело как раз-таки там, надо полагать, он весьма основательно отличился бы в истовом преследовании всякой свободолюбивой крамолы.
Но ничему тому вовсе не суждено было сбыться: грянула Октябрьская революция.
Да и настоящим героем Халхин-Гола Жуков, по существу, нисколько так не был.
Он и тогда оказался скорее вот до чего бессменным палачом собственной армии — самой смертью, подгоняющей всех отстающих.
Главной его полководческой сутью стало умение безо всяких лишних слов принуждать же бойцов выбирать смерть в бою вместо смерти от его собственной карающей косы.
Тем более что за спиной у того солдата сколь неизменно оставались родные и близкие, которых в случае чего-то обвинения легко могли настигнуть самые чудовищные репрессии.
Всю войну маршал Жуков был только и занят покосом: косил человеческие жизни, словно крестьянин на поле траву.
Именно поэтому величайшим стратегом при советской власти стал именно он, а не кто-нибудь более достойный другой.
А случись серьезное поражение или провал важной операции, всегда ведь можно было снова и снова вывести вперед до чего только удобную послевоенную легенду: во всем виноват один Сталин — не выслушал, не понял, услал подальше.
Но настоящий военачальник до самого последнего часа будет отстаивать именно свою весьма твердую точку зрения.
Может ли он разом поплатиться головой за грубое неповиновение диктатору?
Может и еще как.
Но на то он и военачальник, чтобы оставаться солдатом, а не превращаться в ворсистый коврик, покорно стелющийся под ногами великого монстра.
96
Рокоссовский, уже вдоволь свое отсидевший и вкусивший всю «прелесть» сталинских застенков, трижды возвращался после того, как Сталин отсылал его «подумать», — и все с той же с суровой твердостью так и отстаивал свой план операции «Багратион».
А ведь был это поистине невероятный замысел — тот самый ход, который теперь изучают в военных школах как один из самых блистательных образцов стратегического искусства.
Но и это еще не все.
Не будь у Константина Рокоссовского поистине железного характера, то есть не сумей он, никак ведь при всем том нисколько не дрогнув, вполне отстоять собственное видение грядущего наступления, сколь еще многое могло бы сложиться явно иначе.
Тем более, что он считай ведь всею кожей понимал, на что именно тот шел, когда противопоставлял свою целенаправленную волю плотоядным пожеланиям самого сатаны Сталина.
И вот коли бы ему никак не хватило силы духа отстоять свой замысел, война могла бы продлиться несколько дольше — а значит, страна заплатила бы за это новыми человеческими жертвами и огромными материальными потерями.
97
Именно Рокоссовский — этот подлинный стратегический ум — будучи начальником Генерального штаба, скорее, пожалуй, застрелился бы, чем отдал армии преступный приказ: «ни на какие провокации не поддаваться».
Да только кто бы это в то время решился назначить его на столь критически важную должность?
Да и где вообще было место Рокоссовскому в государстве, столь откровенно распластавшем свое рабоче-крестьянское нутро на всей же шестой части суши?
Как вот где?
Как не вполне так само собой разумеется, что за решеткой.
И в тот самый сколь еще переломный для страны момент он сидел именно за то, что оказался слишком вот не в меру умен, чересчур самостоятелен и явно вовсе так неспособен рассуждать исключительно так верно и строго по-сталински.
А ведь все, что от него тогда требовалось, было сколь до смешного явно так просто: научиться же думать не по-военному, а по-сталински.
Да только он этого никак совсем явно не пожелал.
А Жуков?
Жуков был очень так даже вовсе-то недурен на кинопленке — особенно когда держал в своих сиволапых ручищах циркуль склонившись при этом над топографической картой.
Но в реальной работе с картами, замыслами и маневрами этот «великий полководец», по всей видимости, разбирался ничуть не глубже чеховского Ваньки Жукова, слезно писавшего письмо «на деревню дедушке».
И, возможно, как раз-таки именно фамилия и сыграла здесь свою до чего ведь откровенно злую иронию: Сталин сделал Жукова главным холуем своей личной армии — армии, которая армией всего государства являлась скорее всего разве что именно так исключительно же номинально.
98
Маршал Жуков во время той былой войны был уж точно никак не самостоятельным военным мыслителем, а прежде всего именно тем на редкость чудовищным сталинским страшилищем в новой, уже окончательно так чисто пролетарской армии.
Фактически он исполнял роль сурового военного пугала — человека, чья должность заключалась не в тонкости замысла, а в грозной позе, грубом нажиме и самом беспощадном исполнении воли сверху.
Именно это, по-видимому, и прельстило в нем Сталина — великого диктатора, сильного прежде так всего в самом невозмутимом и дьявольски холодном своем злодействе.
Эти двое, Сталин и Жуков, во многом до чего явно мыслили схоже: грубо, однобоко, с самым полнейшем презрением к живому человеку и с верой в силу приказа как в универсальное средство управления историей.
А чисто потому и все приготовления к своей грядущей агрессии они вели до чего однобоко, хотя и с поистине всеобъемлющим пламенем в очах.
А впрочем, можно, конечно, принять на веру и несколько другую точку зрения.
Да только при всем том сколь еще трудно будет понять, каким это образом можно было бы вполне успешно остановить уже начавшуюся агрессию, так ведь и продолжая при этом «не поддаваться на провокации».
Если враг не на учениях, а в действительности явно готовится напасть на нас всеми силами, то его план был уж при этом составлен и впрямь-то до чего ведь весьма значительно заранее.
Место, время и порядок операции были при этом выверены сколь так задолго до первого выстрела.
Ну а провокации в данном случае — это не причина войны, а лишь поиски формального повода: весьма удобная форма для последующего некогда затем оправдания перед историей за кем-то явно и без того на редкость строго принятое решение о том лишь некогда так
