только грядущем затем вторжении.
С другой стороны, если все, что нам нужно, — это вот выиграть всего несколько дней перед собственным стремительным нападением, тогда приказ «не поддаваться на провокации» вдруг явно приобретает совсем иной смысл.
Раз буквально все тут, с точки зрения логики, выстраивается в одну ту самую прямую линию.
Да только выходит она при этом из под чертящей ее руки совсем так никак вовсе неподобающе той вполне же полностью официальной советской правде.
99
Нападение было самой лучшей формой самозащиты?
Да может оно и действительно истинная правда.
Однако это точно совсем ведь не вся ее вполне настоящая суть.
В грозных планах Советского Союза, по всей видимости, никак не было одной лишь той сколь еще бескорыстной и вздорной мечты о весьма простом разгроме врага на его же собственной территории.
Раз речь тут шла о чем-то куда более широком — о самом безупречно твердом закреплении на тех самых захваченных землях как и о том считай ведь дальнейшем до чего весьма бескрайнем распространении сталинского коммунизма в сытую Западную Европу.
Оба режима — и нацистский, и большевистский безмерно стремились к общемировому могуществу со вполне одинаковой беспощадностью.
Каждый из них явно рассматривал другого не как настоящего союзника, а как чисто вот временного партнера по обоюдному заговору о ненападении.
И каждый, разумеется, собирался в удобный момент более чем злонамеренно обжулить другого.
Они оба сколь еще откровенно стремились разрастись, словно раковая опухоль, убивая и перерождая всякий общественный организм, явно так чуждый всякому их плебейскому духу.
Правда о зверином лике нацизма здесь и спорить уж собственно нечего.
Но разве тот еще сталинский, верный ленинским принципам коммунизм был вот ко всему этому совсем непричастен?
По сути, это был фактически тот же яростный социализм — только не националистический, а интернациональный.
И вся разница тут проявлялась прежде всего в том, что от него буквально всем вот могло достаться в той еще абсолютно равной манере.
100
Ну а теперь все же вернемся к нашей самой так исходной точке.
Единственное, что и впрямь еще могло удержать нацистские полчища от нападения на СССР, — это вовсе не какие-то до чего мрачные игры в поддавки перед лицом провокаций, а один только страх перед грядущими осложнениями на тех вот других фронтах.
Но кого, собственно, должен был бояться Гитлер в 1941 году?
Англии — если еще не окончательно поверженной, то уже вполне загнанной в дальний угол?
А именно поэтому суровый приказ «ни на какие провокации не поддаваться» был не просто ошибочным.
Он был отъявленно преступным, бессмысленным и, по существу, разве что совсем идиотским.
Однако, как уже не раз говорилось выше, этот приказ приобретает до чего на редкость определенную логику лишь в том одном единственном случае: если сам СССР заранее готовил нечто свое.
101
Автору, к примеру, вообще трудно уловить тот самый «гнусный запашок» от смердящего трупа былой империи, как нечто что будто бы сколь неизбежно роняет честь и славу российского солдата.
Настоящая правда о чудовищном сталинском прошлом вовсе не обезобразит лик России как государства.
Напротив, она может еще лишь только прибавить ей более чем причитающегося ей достоинства.
Куда хуже другое: на Западе и по сей день нередко смотрят на русских как на народ грубый, отсталый, пьяный, хитрый и вечно зажатый в рамки жуткой угловатости и несвободы.
И в самой значительной мере этот образ создан не только внешним презрением.
Его создала и сама красная пропаганда — своим до чего беспринципным подчеркиванием тупости, неподготовленности и будто бы считай так самой считай же ребяческой беспомощности советских войск.
Именно она и создала великому российскому воину, дважды спасавшему Европу от тевтонского засилья, сколь неприглядный образ дурака с винтовкой образца 1891 года за плечом и бутылкой Молотова в руках.
Зачем все это было на деле вот собственно сделано?
Ответ, при всей своей нелепости, довольно же прост.
Шулер, пойманный за руку на нечестной игре, часто ведет себя в точности именно так: начинает шуметь, оправдываться, бить себя в грудь и кричать о собственной безмерной тупости, лишь бы вот скрыть сам факт жульничества.
Сталинской бандитской клике был свойствен именно такой авантюризм — авантюризм людей, которые вместо разума верят в удачу, словно игроки у бесконечно вращающегося колеса рулетки.
Когда стало явно никак невозможно переиграть партию, они разом так объявили о своей собственной еще изначальной несостоятельности: мол, они и не могли по-настоящему противостоять такому тяжкому вражескому натиску.
Но сделано это было не из подлинного желания самобичевания и общей честности перед вековой историей.
Нет именно так они ведь и попытались разом прикрыть большой красной ладошкой свои остро отточенные клыки, внезапно оказавшиеся почти бесполезными, когда враг ударил им никак в неподготовленную, беззащитную спину.
Советская тоталитарная система была еще изначально настроена не на оборону, а на движение строго вперед — планомерное, громогласное, с песней и поднятым к верху знаменем.
Она ведь была как есть собственно создана ради наступления, для должного расширения, для «освободительного похода» в наспех раскрытые объятия того мира, который лишь пока еще оставался свободным от всякого коммунистического бреда.
Но когда данный поход совсем вот начисто сорвался, когда вместо триумфального движения вперед начались отступление, хаос и кровь, пропаганде понадобилась новая легенда.
И тогда она столь смачно и заговорила о плохой подготовленности войск, о слабой дисциплине, о неумелом солдате, будто бы не способном своевременно выполнить широкие боевые задачи, возложенные на него родиной.
Так власть оправдывала не солдата, а себя.
Она не снимала пятно с России — она сколь бесшабашно переносила собственную вину на народ.
102
Ну а нынче, судя по всему, что автор увидел в документальном сериале «Алтарь победы», само собою оно вполне вот разом выходит по до чего только меткому выражению артиста-комика Петросяна: «дураки мы все».
Может быть, нынче и впрямь стало хоть немного полегче именно оттого, что российские кинематографисты уже не так беззастенчиво перекладывают горькие беды начала войны на плечи одного лишь только простого солдата.
А между тем именно в таком виде эта легенда когда-то и была явно задумана: нужно же было на скорую руку прикрыть чугунной плитой великий срам перед историей и человечеством.
Ибо кому, собственно, еще было вообще отвечать за самое чудовищное развязывание той бесчеловечной войны, повлекшей за собой бесчисленные жертвы, страдания и муки миллионов вовсе не безликих людей?
103
И главное именно так с нами и поступила подлая советская власть после своей до чего наглядной же неудачи, а именно после самого явного провала попытки стать из ничего сразу всем.
Раз уж все, что ей после этого оставалось, — это совсем беззастенчиво выставить перед всем широким политическим миром людей, насильно ведомых большевиками к коммунизму, в виде неотесанных, тупых и беспомощных существ.
Иными словами, представить их перед всем светом недоумками, будто бы от природы малоспособными ко всякому ратному делу.
Впрочем, все вышеизложенное само по себе еще может вот показаться одними лишь совершенно праздными и пустыми словами.
Ну а сам факт полной неготовности к войне действительно был явно так налицо — он был словно выведен большими красными буквами на грубом челе советской армии.
И все это при том, что, судя по небезызвестной песне, Красная армия была «всех сильней».
104
Ну а всякая боевая техника тут уж явно была вовсе никак абсолютно ни при чем: чтобы ею вполне умело управлять, нужны были в соответствующую сторону повернутые мозги.
А народ, тот видите ли, был до чего еще сплошь никак необученный, малограмотный и разве что только и знал, с какого боку подойти к одной лишь так и увязшей в грязи телеге.
Причем индустриализация и механизация, выходит, тоже вовсе не могли ничем тут никак помочь, а особенно тогда, когда до чего многое приходилось скрывать, вместо того чтобы открыто и трезво понимать, чем действительно стоит гордиться, а чего следует стыдиться.
Нет, может быть, и не стоит без конца стыдиться всего того темного советского прошлого.
Но и сладостно вспоминать былые дни тоже вот нет совсем никакой причины.
Поскольку эти дни ознаменовали не торжество, а крах подлинного величия российского духа.
А тот чисто мифический героизм увековечил не живых, реальных людей, а одно лишь их весьма тщеславное отражение в кривом зеркале самой уж весьма наглядной агитации.
И как то вообще могло быть иначе в жестких рамках идеологии, сколь откровенно господствовавшей над всем вот тогда и вся?
Она довлела не только над умами и душами, но и над телами людей.
Ведь жизнь при СССР даже и в мирное время неизменно оставалась весьма скудной и черной от копоти прошлого, которое будто бы было навсегда так отныне сожжено и преодолено.
Однако, сколь ведь вдоволь разграбив некогда великую державу, этот беспринципный политический режим, несмотря на всеобщее духовное и житейское обнищание, все равно мог без всякого удержу пыжиться, превознося свои ВЕЛИКИЕ индустриальные достижения.
105
Но, может быть, СССР попросту до чего еще внезапно застали врасплох?
Однако в нечто подобное верится с до чего только большим же трудом.
Если удар был точно таким ведь внезапным как и гром среди ясного неба то к чему это тогда было забирать в армию всех годных к службе студентов, если страна и впрямь собиралась жить в режиме мирного сосуществования и ни с кем воевать явно тогда совершенно не намеревалась?
И вот оно тому самое неподкупное свидетельство Вячеслава Кондратьева взятое из его повести «Селижаровский тракт»:
«В тридцать девятом забрали Лапшина с первого курса Литературного.
Да и всех ребят забрали в тот год из институтов, кто годен был к армейской службе.
Остались девушки без ребят».
Так что же, товарищи большевики и вправду сколь доблестно собирались защищать свою страну от некоего лютого супостата-агрессора?
И именно ради этого они и призвали на службу всех тех, кто только мог с оружием в руках вполне отстоять родину, что сколь многими и вправду была в то время весьма ведь горячо так любима, коли уж речь шла о людях того еще самого первого послереволюционного поколения?
Да только нет, на это тогдашняя действительность была вот явно совсем не похожа.
СССР в то самое время вел откровенно же активную захватническую политику: отторгал одну за другой территории у Польши и Румынии, «полюбовно» присоединил к себе страны Балтии, а также до чего еще беззастенчиво он посягал на едва обретшую свою независимость Финляндию.
Можно, конечно, сказать: все это были бывшие земли Российской империи.
Ну так они просто стали советскими.
А куда вот точнее — сталинскими.
106
И, кстати, почти не поддается никаким существенным разночтениям та самая чисто официальная трактовка, из которой черным по белому явно уж следовало: единственно возможная война с участием
