могли сравнительно так безболезненно вполне отписаться.
От сталинских же директив отмахнуться было ведь попросту невозможно.
За подобное сколь еще многих ослушников быстро поставили бы в ряд у нескончаемо длинной стены.
И вот он тот достаточно яркий пример сталинской логики — логики, пригодной скорее для простой уличной драки, чем для суровых условий современной войны.
Василь Быков.
«Его батальон»:
«Наступать — вот ваша задача! — повысил голос генерал. — Наступать!
Запомните раз и навсегда!
Пока враг не изгнан из пределов нашей священной земли — наступать!
Не давать ему покоя ни днем, ни ночью. Забыли, чьи это слова? Напомнить?»
118
Однако что там было снова и снова без всякого конца и края более чем вовсе так без толку напоминать?
По существу, всем предлагалось только одно: идти напролом — и потом даже не думать собирать кости наших бойцов после боя.
Причем пока все это происходило не в самом сердце старушки Европы, товарищи большевики, похоже, вовсе так никак не собирались стесняться белых костей, грубо торчащих из сырой земли.
А заодно, кстати, им точно так некогда было эти кости хоть сколько-нибудь толком еще уж подсчитывать.
Да и сам урон врагу при таком способе ведения войны часто оказывался до самой нелепости мал: противник не подпускал к себе близко, бил издали, маневрировал, отходил к ближайшей удобной высоте и закреплялся там так, что выбить его становилось чрезвычайно трудно.
И все это явно не пустая говорильня.
Есть честные писатели, сами прошедшие через ад войны и видевшие ее именно так своими открытыми глазами.
Вячеслав Кондратьев. «Будни»:
«Не знали как следует и про мины, и что пули таким густым смертным роем будут носиться над землей, что и головы не поднимешь — тоже не очень-то представляли.
Теперь знаем все. Знаем и то, что, оказывается, не все зависит от тебя, от твоей храбрости, смекалки, физической силы.
Решает бой другое — сила нашей артподготовки, точные разведданные, количество приданных танков…»
И вот именно это — артподготовка, разведданные, танки, грамотная поддержка пехоты — и выдавалось лишь тогда, когда наверху находился кто-то, не убоявшийся личной ответственности.
Потому что жизнь простого бойца сама по себе тогда почти ничего не значила.
За потерянное же вооружение начальство могло спросить очень строго.
Тут можно было и головы не снести.
А пехоту родимую — ее, выходило, можно было тратить почти без счета.
119
Не жалеть ее было даже не принципом, а на редкость естественным и обиходным постулатом той власти, которая всегда искала самые простые решения на замусоленной бумаге наскоро поставленных перед народом задач.
Все ее грозное стремление к великой победе имело один только массово-наступательный характер напрочь же при этом отстраненный от всякой живой силы простого народа.
А впрочем, что тут ни говори, а победная истерия была, считай вот общим местом обеих новоявленных диктатур.
И ведь главное у обоих этих диких ничтожеств, «безмерно великих вождей», имелась та сколь еще дьявольская способность до чего быстро мобилизовать силы своей нации на борьбу с коварным врагом.
Гитлеру, однако, было в этом смысле значительно проще, чем Сталину.
Он уж точно еще изначально никак не стремился до самого основания переломать старый уклад общественных отношений, а потому его офицеры во многом и оставались людьми, твердо знавшими военное дело.
И были то точно ведь не низменные любители вилять хвостом при дворе дорвавшегося до всех благ земных и небесных семинариста-уголовника.
120
Другое дело, что кавказский бандит Сталин, без всякого сомнения, умел достаточно же здраво и четко использовать талантливых людей — куда получше, чем сын почтового чиновника, армейский ефрейтор Гитлер.
К тому же именно Сталин тщательно собирал по всему капиталистическому миру талантливые открытия в области техники и изобретательства, укрепляя и укомплектовывая свою армию по последнему слову тогдашней военной мысли.
В западном мире любая, даже и самая гениальная идея могла заглохнуть на корню, если не находила финансовой поддержки или доверия со стороны узких специалистов, слишком так слепо уверенных в собственной значимости.
Идея могла быть напрочь ими отвергнута.
Однако при этом ее чертежи и схемы до чего нередко так весьма беспрепятственно публиковались в открытых и общедоступных изданиях — разумеется, коли речь не шла о разработках особо секретных учреждений.
А потому стоило лишь как следует порыться в библиотеках, и можно было обнаружить кое-что такое, что западные специалисты просто вот проморгали.
Бывает и так: взяли да ненароком прошляпили.
А к тому же и своих Кулибиных тогда вполне ведь хватало.
И из всего этого следует, что техническое оснащение Красной армии было вовсе никак не таким беспомощным и убогим, каким его потом до чего нередко пытались представить.
Напротив, по целому ряду направлений оно было чрезвычайно же сильным — местами одним из лучших в мире.
121
Да и армия того времени явно обладала огромной силой, размахом и широким техническим потенциалом.
И единственное по-настоящему дикое, что о ней и вправду можно сказать, заключалось в чем-то совсем другом: сверху ею до чего безответственно управляли люди, слишком так зачастую лишенные всякого доподлинного военного ума.
Впрочем, особенно очевидным это стало после 1937 года.
И произошло это как раз перед тем самым давно уж предвкушаемым большевиками самым так яростным их наступлением на тот сколь необъятный западный мир.
И вот перед этим триумфальным маршем Красная армия была сверху донизу весьма тщательно вычищена от всяких самостоятельно и свободно мыслящих кадров.
Все, кто были себе на уме, оказались тогда на Колыме — в лучшем случае.
Служить остались главным образом те самые заранее со всем уж согласные молчуны.
А ворчуны оказались за решеткой или в могиле.
Да и как тот иначе могло вот случиться после чисток, при которых вместе с сорной травой выдирали и тех, кто в случае легендарной победы над проклятым капитализмом мог бы слишком так высоко затем задрать хвост?
А заодно, чего доброго, стать для зазнавшегося гражданского пахана весьма серьезным соперником в зените собственной военной славы.
И обо всем этом выше уже никак так не раз говорилось.
Но стоит все же немного углубиться в некоторые дополнительные и весьма пикантные подробности.
Да, Сталин не всех своих настоящих боевых генералов убил.
Некоторую их часть он явно так затаил в тех еще леденящих душу застенках.
Но тут важно принять во внимание саму сущность его уголовно-политической психологии.
122
Иосиф Джугашвили прекрасно понимал, что в русском языке совсем не случайно довольно уж рядом стоят слова «битый» и «разбитый».
В них, пожалуй, вполне до конца отражается одна из самых страшных возможностей человеческой природы: того, кого нельзя сразу уничтожить страхом, можно надломить, измучить и превратить в существо, уже никак принадлежащее самому себе.
Тех, кого невозможно было раздавить одним только ужасом, можно было прижать к ногтю обвинениями в измене родине и службе пресловутым иностранным разведкам.
Верховный кровавый правитель предпочитал ломать даже самых близких к себе людей — превращать их в пустые оболочки, с тем будто бы напрочь с вынутым из груди сердцем.
Отправив в лагеря жен Поскребышева и Молотова, он тем самым обезопасил собственные ближние тылы.
123
Да и на тех более низких уровнях Сталин оставил главным образом безынициативных исполнителей своей воли — людей, способных резко выкрикивать короткие команды и держать свое собственное мнение строго так при себе, если оно у них вообще когда-либо на деле имелось.
Исторически достоверным здесь выглядит прежде всего отсутствие у сколь незабвенного «военного гения всех времен и народов», товарища «Жюкова», каких-либо по-настоящему продуманных и взвешенных суждений.
Нет, о недостаточно изысканном вкусе поданного к столу десерта товарищ Жуков, возможно, и мог иметь весьма веское и довольно строгое мнение.
Но к подлинным познаниям в области ратного дела это уж точно не имело ни малейшего отношения.
Маршал Жуков, если и умел что-либо на той войне по-настоящему, так это действовать напролом: карать, давить, расстреливать и принуждать без всякой пощады идти вот сходу слепо вперед.
А кроме того, он был до чего еще верно уж чисто так железно обучен с места в карьер волну гнать такую, что стены Иерихона в логических построениях его оппонентов разом так попросту рушились под лавиной его мата и весьма недвусмысленных хамских угроз.
124
Но все это, конечно, подлое вранье: Жуков был велик и гениален, его ведь сам Рокоссовский достаточно так положительно аттестовал.
Что ж, тогда поневоле обратимся к этому примечательному мнению Рокоссовского о самом ретивом и выдающемся из сталинских палачей — о Его Холуйском Высочестве товарище Жукове.
Константин Рокоссовский. «Солдатский долг»:
«Жуков, как никто, отдавался изучению военной науки. Заглянем в его комнату — все ползает по карте, разложенной на полу. Уже тогда дело, долг для него были превыше всего».
Здесь, прежде всего, надо учитывать, когда именно это все это было написано.
И хотя автор не стал приводить весь абзац целиком, в целом отношение Рокоссовского к Жукову едва ли можно назвать дружественным.
Да он выразил его, крайне так осторожно, одним только весьма примечательным глаголом: «ползает».
Именно это слово даже и невольно выдает, куда больше, чем все то только лишь последующее обязательное возвеличивание долга, дела и душевных качеств «прославленного» полководца.
После этого неудобного глагола Рокоссовскому и впрямь вот нужно было прикрыть слишком так нелицеприятную оценку чем-то более-менее вполне приемлемым для цензуры.
Так и появляется та почти обязательная похвала человеку, якобы целиком же отдавшемуся изучению военной науки.
Но сама картина при этом остается весьма же вульгарно так до чего выразительной: великий стратег не сидит за столом, не работает с картой как с инструментом анализа, а именно ползает по ней.
И в этом уж есть чисто своя до чего невольная символика.
Ибо подобный подход выражает не военную школу — а грубую, почти звериную хватку человека, привыкшего брать не пониманием, а бестолковым нажимом.
А потому здесь куда уместнее будет никак не образ великого мыслителя войны, а то самое на редкость верное определение Виктора Астафьева — «браконьер русского народа».
125
Правда, можно будет тут до чего еще строго возразить, что, мол, мнение Рокоссовского было сколь явно необъективным и основывалось главным образом на его личной неприязни к легендарному Жукову.
Что ж, обратимся тогда к другому свидетельству — куда более многозначительно лестному.
Владимир Дайнес. «Жуков»:
«Л. Ф. Минюк отмечал еще одну важную особенность в подготовке комсостава: “…Памятуя о том, что дивизия дислоцировалась в пограничной зоне и ей вместе с погранотрядом предстояло отражать первый удар врага в случае войны, Г. К. Жуков… держал тесную связь с пограничниками. Отыскивая наиболее выгодные и эффективные тактические приемы действий дивизии, периодически выезжал в
