своей жизни — удачной военной карьеры — он и мог тупо елозить по карте, неаккуратно разложенной прямо на полу.
Да, Рокоссовский все же признал его годным.
И, конечно, можно сказать, что некоторые самоучки и без книг с их чисто абстрактными теориями будут еще на деле способны, подобно Эдисону, сотворить на радость человечеству электрическую лампочку.
Однако тут явно необходима довольно существенная поправка.
Изобретатель Эдисон нисколько не создал свое изобретение из полной пустоты.
Он лишь собрал воедино довольно многое из того, что до него десятилетиями делалось другими учеными и инженерами.
А главный военачальник, в сущности, должен делать нечто очень даже на то похожее.
Его задача — собрать воедино всю разноликую мозаику происходящего на разных участках фронта и, на основании сведений, добытых кровью, незамедлительно затем рассылать директивы, вполне так соответствующие текущему моменту.
И данные директивы должны были быстрее ветра расходиться по штабам армий, дивизий, полков и батальонов.
Да только если наш великий стратег столь явно органически ненавидел всю штабную работу, то и штабистов он, стало быть, почти бессознательно ненавидел — лютой ненавистью неуча ко всяческим весьма праздным, как ему то казалось, никак ведь никому ненужным рассуждениям.
А из всего этого само собой следует, что его ежедневное взаимодействие с ними слишком так часто сводилось не к совместной работе мысли, а к форменному и беспрестанному запугиванию.
Да и вообще его главная служба, похоже, заключалась в физическом или служебном устранении совсем так неугодных ему «безалаберных» умников.
В советской армии и без того ум явно не праздновался и вовсе так не был никогда в почете.
Раз превыше всего там ценились услужливость, исполнительность и вечная оглядка на высшее, якобы единственно правое начальство.
133
То есть, чтобы быть более-менее достойным советским командиром, иметь много ума было уже почти на редкость предосудительно.
Куда лучше было быть самоуверенным, кичливым, бесконечно требовательным и безапелляционным, то есть именно таким, каким обычно бывает бравый сержант по отношению ко всем простым солдатам.
Да только уж тому сержанту прежде так всего нужны ясные и исчерпывающие указания от кадрового офицера, действительно до конца понимающего свое офицерское дело.
И вот именно такие люди — строго подтянутые, профессиональные, верные не только приказу, но и самому смыслу военной службы, — если и дожили до той невообразимо жестокой войны, то на собственной родине к тому времени почти тогда попросту совсем перевелись.
А кроме того, коли кто из их числа там все-таки и оставался, то уж был он до чего явственно вовсе бесправен.
Ибо бывшие сержанты совсем так бесцеремонно тыкали им под нос дулом нагана и требовали сколь немедленно заткнуться, а затем вприпрыжку в самом расторопном темпе нестись исполнять все их до чего недвусмысленные приказания.
134
И снова вот ниже приведен яркий и живой пример, искрящийся искорками и огоньками самой так исключительно доподлинной жизненной реальности.
Правда, здесь имело место то самое чисто так самочинное, никак несанкционированное властью и совершенно беззаконное присвоение себе высокого воинского звания.
Ну а те, кто получал такие звания вполне официально, уже после войны, в своем узком кругу могли явно гордиться ими со всей же надменной несокрушимостью всякой воинственной тупости.
Василь Быков. «Долгая дорога домой»:
«То и дело на полковых совещаниях зачитывали приказы командования о разоблаченных злоумышленниках.
Запомнился один из приказов, в котором говорилось об одном сержанте, выдавшем себя за командира полка, — тот сержант был его ординарцем. Комполка был убит в бою, ординарец ранен.
Он взял документы убитого, а в госпитале сказал, что это его собственные документы, что он и есть комполка.
После излечения он получил в командование полк и командовал им до самого Дня Победы.
И, должно быть, неплохо командовал, если заслужил на этой своей должности три ордена.
Да и полк был награжден.
На суде у самозванца спросили: “Как же вы, не имея военного образования, смогли командовать полком, да еще во время сражения?”
Сержант-полковник ответил: “Очень просто: комбаты у меня были герои! Вызову, накручу им хвосты, да так, что они бегут в атаку, как угорелые”».
И ведь в этой системе сержант мог в единый миг стать полковником не потому, что вырос до большого полководца, а потому, что сама система слишком часто сводила все то полководчество к умению орать, давить и слепо гнать людей в атаку.
135
Да только сколько бравых солдат после такой атаки совсем навсегда так ведь и оставалось на поле боя?
А особенно коли та атака явно захлебывалась до чего беспомощно никак не будучи сколь еще разумно спланированной умным, деловым и по-настоящему верно обученным командиром.
И это разве что лишь в том переломном 1943 году речь уж далее явно не шла о самом ведь существовании СССР на послевоенной политической карте мира.
И вполне так начиная именно с данного этапа кровопролитных сражений и впрямь уж можно было во всей полноте разом так и заговорить о той другой, безнадежно горькой теме — о цене всенародной победы.
Поначалу же шла немыслимо жестокая борьба за само как оно есть чисто дальнейшее существование России на политической карте грядущего мирового переустройства.
То есть — быть ей вообще или не быть после того в любом случае самого так неизбежного еще в конце концов окончания Второй мировой войны.
136
И вся ведь страна тогда остро нуждалась в самой надлежащей защите от кровожадных полчищ эсэсовских убийц.
Ведь они действительно могли низвести многомиллионное население до жалких остатков — и, судя по самому вот замыслу нацистской политики на Востоке, именно к этому все и шло.
Это было достаточно ясно, черным по белому, выражено в плане захвата СССР — в той самой «Барбароссе».
И потому остановить этих заправских душегубов было первостепенной задачей всего народа, официально именуемого советским.
Да только для достойного выполнения этой жизненно важной миссии требовались совсем так иные военачальники.
Это должны были быть люди большого и светлого ума — те, кто с честью и достоинством и впрямь еще стал бы яростно оборонять родные рубежи, как до них это делали их далекие предки.
Но где их только было взять, если вокруг оставались главным образом низколобые лизоблюды, подобострастные сколь низменно юродствующие карьеристы и наглые лжецы?
И главным среди них был тот самый, и поныне чересчур достопочтимый товарищ СМЕРТЬ — Жуков.
А настоящие военные люди были рядом — в тюрьмах, лагерях, застенках.
Освобождай любого, как говорится, вручай ему флаг — и отправляй на фронт искупать свою «жуткую вину» перед самим товарищем Сталиным.
Причем главная их вина заключалась вовсе не в измене, а в том, что эти люди представляли для ничтожного вождя персональную, пусть даже чисто гипотетическую угрозу.
Ведь при случае, на гребне военного успеха, они действительно могли бы отнять у него власть — ту вот самую власть, столь жестоко и дико узурпированную кривой рукой серого партийного функционера.
Именно поэтому товарищу Сталину были никак не нужны умники во главе армии — особенно во времена его лишь разве что случайно несостоявшегося «крестового похода» во имя освобождения старушки Европы от того самого невероятно жестокого капиталистического ига.
137
Унтер-офицеры былой царской армии и вправду могли сгодиться разве что на одно: повести войска строго вперед — и только вперед.
Причем этим воинствующим неучам чисто гипотетически предстояло делать это, непрерывно подталкивая пинками под зад куда лучше знающих свое дело профессиональных военных.
Именно пролетарская революция сразу выдала тупым невеждам в руки хлыст, чтобы им было сподручнее гнать большую волну на всякого, кого они пожелают, из числа отныне бесправных товарищей военных.
Но все это, разумеется, могло сгодиться лишь для молниеносной, победной и почти бескровной тактики коварного удара из-за угла.
Для разумного ведения обороны тупое «вперед, там коварный враг» уже совершенно не годилось.
Здесь требовалось действовать куда обдуманнее: понимать, что именно ты делаешь, зачем двигаешь войска, где удерживаешь рубеж, когда отходишь, где сохраняешь силы и где наносишь ответный удар.
А с пеной у рта нагонять на подчиненных безумный страх в надежде, что враг в тот же миг чудом оробеет, — это уже было не командование, а грубая имитация военного дела.
Ничто подобное не могло помочь при вынужденной обороне собственных рубежей.
Это могло пригодиться разве что там, где заранее планировался спешный захват чужих территорий.
138
А впрочем, точно так же надо бы сколь ведь на редкость до чего еще откровенно заметить: при всем том была крайне важна и весьма вот существенная преемственность поколений.
А ее-то как раз и не хватало в той еще ведь более чем должной мере, поскольку далеко не все офицеры царской армии в 1917 году радостно и безоглядно изменили той самой своей еще изначальной присяге.
К тому же и тот сколь незабвенный товарищ Сталин, вполне ведь доселе успевший во всяком военном смысле до чего бесславно и беспрецедентно себя вконец дискредитировать, явно никак не придумал ничего действительно лучшего, кроме как всецело продолжить точно ту линию сурового подталкивания войск вперед — к грядущей славной победе.
И это именно в тот сколь откровенно критический для всей страны момент он по-прежнему отдавал своей личной армии до чего ведь более чем безапелляционные, лаконичные и предельно конкретные указания к действию.
И, разумеется, эта считай во всем так бесчеловечная воля и стоила миллионов и миллионов человеческих жизней — тех самых жизней, которые при том более разумном руководстве еще возможно было хоть как-то вполне сохранить.
Даже его сталинские соколы - горе-вояки, окажись они под менее безумным давлением сверху, могли бы хоть иногда сколь здраво воздерживаться от излишне рьяного вмешательства в самые конкретные детали военных операций.
Потому что подобное вмешательство почти всегда было чревато обильным кровопролитием, уносившим в небытие жизни доблестных патриотов, безумно гордых своей нищей страной.
Тупое и грозное давление на старших офицеров со стороны бездарей с партбилетами только лишь и толкало армейских военачальников ко всяким роковым ошибкам.
Они зачастую боялись сделать неверный шаг сильнее, чем попасть под вражескую пулю: за таким шагом могли последовать разжалование, трибунал или расстрел.
И понятно, что больше всех рисковали именно люди честные и прямые — те, кто не умел изощренно кривить душой, изворачиваться, а при нужде понуро отмалчиваться.
Зато уж всякие мерзкие подлецы, трусы и паникеры охотно брали на себя роль судей: они “отсеивали зерна от плевел”, сплевывая через плечо слова «штрафбат» и «расстрел» при одном лишь малейшем подозрении в чьей-то лояльности.
Их главной “боевой задачей” становилась уже никак не борьба с врагом, а грубая проверка и перепроверка подозрительных людей — тех самых, кто малыми группами
