выходил из бесчисленных окружений начала войны.
А ведь гитлеровцы обходили наши части с флангов в том числе потому, что кругом царили хаос, суматоха, неразбериха и полная сумятица бестолковых, противоречивых приказов.
139
Именно из таких ключевых моментов и складывался весь дикий драматизм первых дней войны — перенапряжение нервов и мускулов людей, встретивших ее в самом так лютом еще начале.
Тогда, можно сказать, явно вот как и не было единого фронта. Было одно только кровавое месиво, из которого потом и было кое-как сшито длинное, во все стороны рваное, латаное-перелатаное лоскутное одеяло советской обороны.
Причем главной его слабостью стал отчаянный хаос властных распоряжений, сыпавшихся со всех же сторон сразу.
А именно это во многом и предопределило самые наглядные успехи немецкого командования на бескрайней, почти так ныне бесхозной советской территории.
И понятное дело, что той основной же причиной столь далекого отката нашей армии под натиском германских войск было как раз именно то, что люди, отвечавшие за чужие судьбы в СССР самого так бесславного образца 1937 года, слишком уж часто оказывались чудовищно гнусными прихлебателями.
Разумеется, и прежде такого рода людишек в длинных коридорах новой пролетарской власти было до чего так еще уж явно немало.
Но раньше они никак еще не составляли столь абсолютного большинства.
После долгих и тщательных чисток рядов вся эта революционная накипь так и полезла на самый верх.
И этакие до самозабвения преданные партии функционеры умели, пожалуй, лишь только одно: в случае острой необходимости на ходу до чего откровенно строить геройские рожи.
140
Впрочем, эти люди и впрямь были весьма суровы и воинственны — но главным образом все это проявлялось именно тогда, когда речь шла о серой массе «народного мяса».
Лично себя они сколь неизменно берегли, нежили и лелеяли.
Такие «бравые» стратеги охотнее всего искали способ воткнуть врагу нож в спину, чем встретить его лоб в лоб.
А когда это становилось попросту вот далее невозможным, им только и оставалось так это лишь брать ноги в руки и спешно удирать глубоко в тыл, куда так далече от всякого пламени сражений.
Защита собственной шкуры была для них и впрямь куда дороже всего остального.
И при всем том именно они с невообразимым рвением как раз и толкали под свист пуль тех, кто был значительно лучше их самих.
И именно как раз подобное «подбадривание» со стороны большевистской власти продолжалось, без всякого сомнения, до самого последнего дня этой до чего только бесконечной войны.
День за днем она растягивала людям жилы, и потому то общемировое побоище до сих самых пор и тревожит чьи-то старые раны — раны души и сердца.
А в точности та тщеславная власть и поныне пребывает в до чего чудном самосозерцательном упоении от своей якобы сколь величайшей роли в деле спасения всей страны.
Вся российская держава, как и прежде, укутана точно тем знаменем.
Цвета подчас меняются, но великодержавная суть остается точно той же.
А между тем самое явное неумение стратегически мыслить очень даже быстро обогащает врага знанием всех плюсов и минусов технического оснащения армии.
И советское трофейное оружие стало для гитлеровцев одним из дополнительных залогов успеха при захвате значительной части европейской территории СССР.
А между тем все ведь радужные перспективы немецкого командования могли растаять гораздо так раньше — словно сизый дым, еще до той ранней и лютой зимы, которая в конце концов и ударила по всему тому гитлеровскому наступлению.
Однако к тому, чтобы этого никак не случилось, приложили руку довольно многие.
И одним из первых среди них был именно так товарищ Жуков.
Его военное мышление, по существу, сводилось к одной кривой извилине — да и та, всецело так оно казалось, была явно набекрень.
Он куда охотнее думал о радостях великого штабного разгула, чем о той вполне настоящей войне, идущей где-то там, за пределами застолья и начальственного крика.
О войне этот «гениальный стратег» вспоминал главным образом только тогда, когда нужно было разнести в пух и прах тех, кто не торопился бесславно и наобум бросать людей на вражеские пулеметы.
Ничего, кроме матерной науки, Жуков, так уж кажется, вполне вот всерьез явно не знал и знать не желал.
Еще раз напомним: он не учился по-настоящему — разве что по временам чего-то там полностью так сколь бездумно заучивал.
Каким уж был он крайне недалеким сельским дурнем, лишь вчера с печки слезшим, вот в точности таковым, он при всем своем парадном блеске, до конца своих дней собственно и оставался.
А мемуары свои он, по-видимому, лишь слегка и безо всякого особого глубокомыслия чисто так по временам несколько корректировал.
Писали же их за него те самые высоколобые доценты, которые некогда до чего еще невозмутимо накропали для дорогого генсека Брежнева «Малую землю».
Это ведь именно они весьма кропотливо и создавали бездарю славную биографию — разумеется, не просто так, а за немалую мзду и вполне земной почет.
141
И дело ведь ясное вся та еще изначально морально прогнившая большевистская верхушка никогда вот особенно не отличалась ни светлым умом, ни здравым смыслом, но хитростью они обладали самой же неимоверной.
И если в преддверии войны СССР действительно готовил собственное вероломное вторжение, то как раз тогда и можно будет предположить: именно из-за своей железобетонной тупости Жуков и попытался почти по букве воспроизвести тактику Халхин-Гола — тактику, разработанную вовсе не им самим, но затем до чего строго уж взятую им на вооружение.
И ведь главное говоря о том, по существу, на Халхин-Голе Жуков сам ведь вовсе уж никак не воевал.
Он там скорее разве что только присутствовал — вездесуще, псевдопатриотически, и чисто так представительски.
Он там на деле был разве что чем-то вроде свадебного генерала при должном дележе победы, осуществляя то самое сколь еще строгое политическое командование от имени гениального вождя и вполне ведь олицетворяя его светло-рябой лик в той совершенно обезличенной армейской среде.
Хотя вот, общие задачи ставил как раз именно он.
И, судя по всему, именно так его убогого умишка собственно так именно на то и хватило: однажды уже сыгранную партию попытаться повторить почти так под копирку.
И его при всем том совсем ничего хоть сколько-то особенно не тяготило и явно не настораживало.
А впрочем, маршалу Жукову никогда ведь не было никакого большого и настоящего дела до всякого того или иного лучшего будущего своей необъятно широкой страны.
Его вполне так по-настоящему занимала, прежде всего, одна только собственная карьера.
А сколь еще весьма же удачное ее построение явно ведь вытесняло из его головы всякую мысль о том, что враг тоже способен проводить параллели, читать замыслы и делать выводы.
И потому вот он и мог еще тогда умудриться напасть на нас первым.
142
Но все это случилось уж несколько так явно только лишь некогда потом.
А до того самого исключительно весьма ведь рокового часа все, казалось, шло полностью так чисто потому чисто еще заранее разработанному плану.
Жуков, столь на редкость гениально втирал Сталину очки: в должный час Красная армия геройски перейдет в грозное наступление, и Германия до чего уж весьма незамедлительно падет к его ногам.
А гражданскому пахану именно таковой свой, в доску верный пес в военной форме и был тогда собственно весьма так полезен и нужен.
Для его черной души важнее всего было только одно: чтобы главное руководство войсками всецело находилось в жестоких и мозолистых ладонях человека, явно не склонного ко всякой самостоятельной мысли.
Сталин всей душой трясся за ту сколь непосильную для него ношу политической власти.
Именно поэтому внезапный подвох со стороны Гитлера просто не находил места в его вполне так до конца трезвых расчетах.
А потому он считай в упор отказывался видеть черную тень, столь откровенно так и наползавшую на его страну.
И тем наиболее главным основанием его чувства безопасности была именно та слепая вера в то, что он сам непременно уж всегда успеет ударить первым.
Ну а при данном раскладе краснознаменному диктатору было поистине важнее всего никак не потерять контроль над всею своей торжественно победоносной армией.
А товарищ Жуков в этом смысле был сколь до конца более чем на редкость благонадежен.
Сталин верно оценил этого дурака-солдафона — и именно потому и назначил как раз ведь его главным своим прихвостнем внутри армии, чтобы тот так сказать всегда был у него под рукой.
Жуков являл собой почти идеальный образец политически благонадежного командующего всеми теми сталинскими личными войсками.
Именно такой прыткий, расторопный, совсем не наспех взращенный плебейской властью палач и был нужен бессменному вождю, чтобы в нужный час вонзить длинный нож в трепетно бьющееся сердце старушки Европы.
А при случае его вполне вот можно было и прихлопнуть как муху ладошкой.
Он все-таки был точно никак не Буденный считай так живая легенда Гражданской войны.
Буденный, по крайней мере, действительно имел один Георгиевский крест.
Жуков же, очень даже на то похоже, свои кресты только ведь позднее до чего беззастенчиво себе разве что явно так приписал.
143
Поскольку никаких до чего особых и бравых подвигов, похоже, и в помине нисколько так не было.
Во всяком случае, трудно поверить, чтобы за пленение одного того крайне незадачливого австрийского офицера какому-нибудь молодцу сразу вот навесили на грудь два Георгиевских креста перед всем строем.
Отцы-командиры вряд ли могли бы расщедриться на подобное даже при самой горячей личной симпатии к своему храброму солдату.
К тому же сам собою остается вопрос: где именно Жуков мог отыскать того австрийского офицера на артиллерийской батарее, где он, скорее всего, не столько доблестно служил, сколько попросту тянул свою унтер-офицерскую лямку?
Разве что этого офицера ему действительно доставили уже готовым — связанным, перепуганным и почти торжественно врученным судьбой с небес для его еще только грядущей маршальской биографии.
Да и за одну ту контузию, какой бы степени она ни была, обычно полагалась скорее больничная койка, а не немедленное увенчание Георгиевским крестом.
Впрочем, сама контузия, возможно, и была Жуковым получена вполне заслуженно — если не от подвига, то хотя бы от увесистого удара прусского вояки о землю, коли его сбросили на Жукова с аэроплана.
И ведь главное именно такую контузию при желании можно было потом разыграть как по нотам.
Голь, как говорится, очень даже на выдумки хитра, особенно когда ей нужно срочно обзавестись героическим прошлым.
Из всего этого следует, что свои Георгиевские кресты Жуков, по всей видимости, невозмутимо и беззастенчиво попросту приписал себе сам.
Маршалу Жукову они были нужны для более полного увенчания лаврами собственной военной карьеры: советская слава выглядела куда внушительнее, если к ней можно было пристегнуть еще и царские кресты.
Но даже если чисто гипотетически нечто подобное и было, это ровным счетом ничего не доказывает.
Солдатский Георгиевский крест может послужить подтверждением личной
