храбрости.
Но он никак не является свидетельством выдающихся полководческих качеств.
144
Да только вот ведь чего сколь непременно так стоило явно же сходу на редкость незамедлительно тут еще разом так сходу же присовокупить.
Георгий Константинович Жуков во время Гражданской войны был уж вполне зрелым и взрослым человеком.
Аркадий Гайдар в семнадцать лет командовал целым полком.
А вот о полководческих талантах Жукова, якобы уже тогда нашедших свое «гениальное проявление», чего-то ни слуху ни духу.
Эскадроном командовать — дело не столь ведь и хитрое.
А знаменитые его подвиги могут до чего еще всерьез так рассматриваться разве что в виде предпенсионной байки, до чего еще наскоро присочиненной недалеким умом как есть заранее же рассчитанной на полное отсутствие всякой должной критики.
То два коня в один день под ним убило, то белые чуть ли не зарубили его самого.
И всякий раз верный политрук, будто бы из-под земли, в нужную минуту всегда поспевал на выручку — именно тогда, когда того до чего настоятельно требовала сколь еще зловеще накалившаяся обстановка.
А между тем все это очень даже напоминает известную рыбацкую байку: сначала рыбак разводит руки не слишком широко — мол, такую уж рыбину поймал, потом шире, потом еще шире, а под конец выходит уже не рыба, а целое морское чудовище.
На большее у Георгия Константиновича фантазии, похоже, так явно вот не хватило.
А все этого следует сделать лишь тот до чего вполне так окончательный вывод.
Жуков никак не стал военным гением в результате самым тщательным образом разработанных им огромных операций.
Его сделали гением задним числом — уже тогда, когда победе понадобилось бронзовое лицо, грубый голос и подходящая фамилия на пьедестале.
145
И, кстати, именно маршал Жуков с его столь откровенно гусарскими замашками и мог вот вывернуться фактически наизнанку, лишь бы до чего наглядно показать, какой он и вправду безобидный, беззаботный и совершенно безоружный.
Мол, и мысли у него нет ни на кого внезапно так, до чего исподтишка нападать.
А между тем именно ему, по всей видимости, и довелось развеять последние сомнения, еще хоть как-то остававшиеся у нацистской верхушки.
И это скорее всего, именно с этой бравой целью перед самым началом той страшной войны товарищ Георгий Жуков и распорядился до чего наспех демонтировать на новой государственной границе буквально все, что только возможно было демонтировать для одного ведь разве что вида.
Ясен пень, этим он сколь еще непосредственно хотел продемонстрировать герру Гитлеру всю силу своих сугубо мирных намерений.
Но все оказалось попросту без толку: тот в них так ведь нисколько и не поверил.
И не поверил Гитлер прежде всего потому, что ему слишком настойчиво тогда разъясняли: все это делается лишь для отвода глаз.
Спрятать три линии военных эшелонов было вовсе так именно что невозможно.
Да и без того гитлеровцы прекрасно то понимали: их самолеты-разведчики столь свободно летают над советской территорией не потому, что Сталин ничего не замечает, а потому, что ему до зарезу необходимо выиграть еще немного времени перед своим собственным ударом.
146
К собственному удару до чего только многое было считай заранее весьма уж тщательно подготовлено.
А вот о самой должной обороне на случай, если гитлеровские войска явно сумеют упредить сталинские замыслы, эти самые «ясные соколы», похоже, вполне уж всерьез и близко никак не подумали.
Или, точнее говоря, они здесь до чего позорно облажались — из-за самых очевидных недостатков собственного рассудка, более чем чрезмерно пропитанного лживой идеологией и потому далеко не всегда на деле способного трезво воспринимать существующую реальность.
Тоталитарная идеология людей, недавно пришедших к власти, пожирает быстро и без всякого остатка, выплевывая наружу все, что в них еще оставалось от семейного воспитания, совести и житейского здравомыслия.
Для тех же, кто сколь обстоятельно обосновался на лаврах мнимого, будто бы грядущего всеобщего счастья, это атеистическое вероисповедание постепенно превращается всего лишь во внешнюю одежду.
Старая ленинская клика истово верила в постулаты марксизма и была готова воплощать их в суровую реальность любыми путями.
А вот поздние приспособленцы, спесиво и сбоку припека примкнувшие к этим рядам, прежде так всего уж явно боялись подумать о чем-либо действительно существенном своими крайне неповоротливыми мозгами.
И до чего только явственно они трепетали, словно перед страшной заразой, при одной только мысли о необходимости принять самостоятельное решение — тем более решение срочное, заранее никак так не согласованное с вышестоящим начальством.
147
В Третьем рейхе, по крайней мере пока он не надломил себе хребет на восточном фронте, ничего подобного чисто советской всеобщей боязни самостоятельного суждения явно никак не наблюдалось.
Эсэсовского и партийного начальства боялись прежде всего в сфере политической благонадежности, то есть ничем неприкрытого несогласия с общим духом нацизма.
Однако в области практических расчетов, а особенно военных, простая житейская реальность все же не всегда была начисто задавлена суровой догмой.
Там вполне допускалось высказывать собственное видение дальнейшего развития событий — даже если оно порой шло вразрез с официальной самоуверенностью нацистского режима.
Немецкая военная и государственная машина, при всей своей преступной сущности, долго сохраняла привычку к прагматизму, расчету и взвешенному анализу.
Личные мнения в нацистской Германии, разумеется, не были свободны в подлинном смысле слова.
Но внутри правящей и военной верхушки они все же не исчезли столь безнадежно, как это случилось в сталинской системе.
И потому главари нацистской партии довольно быстро уяснили: предложенный Сталиным договор о ненападении был лишь временным альянсом, не имевшим настоящего будущего.
Однако без тех до чего выпукло наглядных сталинских приготовлений к грядущей советской экспансии Гитлер, возможно, отложил бы восточный поход до полного уничтожения до самого так нутра ненавистных ему либеральных демократий.
План «Барбаросса», конечно, был детально разработан.
Но он мог еще ведь остаться только лишь на бумаге, если бы не самые очевидные для немецкого руководства намерения большевизма к дальнейшему расширению — в том числе за счет новых территориальных приобретений Третьего рейха.
148
И хотя крепкая дружба между двумя диктаторами была сколь довольно-таки призрачной видимостью, Адольф, по всей вероятности, еще вот мог бы какое-то время явно поддерживать весьма примиренческий союз с Иосифом.
Но Сталину этот союз был нужен прежде всего как тяжеловесный таран — временное средство для решения собственных задач.
Да и западные державы, надо сказать, тоже могли видеть в Гитлере подобный инструмент — в узком, сугубо практическом смысле.
Для них он мог быть силой, направленной на последовательное разрушение большевистского очага, который пугал Европу не меньше, чем сама старая Россия в ее имперском облике.
В начале XX века у западных держав действительно имелись веские причины опасаться России — старой или новой, в самодержавном или большевистском обличье.
В сущности, для них это порой было почти безразлично: на востоке все равно оставалась огромная евразийская сила, способная влиять на судьбу всего континента.
И это ведь происходило явно задолго до эпохи ядерного оружия, когда реальная военная мощь измерялась никак не возможностью взаимного уничтожения, а численностью армий, пространством, сырьем, промышленностью и старым имперским духом.
Для изнеженных жизненными удобствами цивилизованных держав подобные империи, еще никак не утратившие наступательного инстинкта, представляли серьезную опасность.
А потому для их политического ослабления годились абсолютно любые самые разные средства.
Подобная логика имела глубокие исторические корни.
Французская революция, например, некогда сильно ослабила позиции Франции.
И это вовсе не было заранее тщательно же спланированным английским актом, но стало для британской политики весьма поучительным историческим примером.
После большой революции вскоре одна за другой стали появляться и другие — рангом поменьше, но уже нередко подогреваемые извне, исподволь и с вполне так весьма определенным расчетом.
Чего тут поделаешь к началу XX века накопленный опыт точно также по-прежнему вдохновлял островное королевство Британию на самые коварные интриги против многих совершенно чуждых ей материковых соседей.
Однако вот с первого раза вполне устранить главную опасность на евразийском континенте никак им не удалось.
Убить и расчленить Россию революцией попросту явно совсем не вышло.
149
Однако истинная прочность Советской России выяснилась вовсе не в первые, неистово трудные годы до чего уж зловредного и злополучного большевистского правления.
Германию тогда явно так еще не судили столь ведь откровенно строго.
Она была, в сущности, своей — европейской, понятной, пусть и несколько доселе явно же в чем-то вот вполне провинившейся.
Ее хотели прежде так всего усмирить, ослабить и выгрести из ее карманов, считай что все до последней мелочи.
Да и то чисто первоначальное французское ограбление Германии после Первой мировой войны было, по существу, симметричным ответом на те репарации, которые Бисмарк потребовал с Франции после франко-прусской войны 1870–1871 годов.
Французы — народ довольно же скаредный и чрезвычайно злопамятный.
Этот исторический ракурс был необходим именно для создания весьма полноценной межвременной перспективы.
150
И что же из всего того, собственно, следует?
А следует из этого как раз-таки то, что Веймарская Германия и Советская Россия были почти вот заранее обречены на крайне уж важное и обоюдовыгодное сотрудничество.
Связь между этими двумя изгоями Европы была проста, понятна и вполне естественна.
Однако ни о какой искренней дружбе там, разумеется, речи не шло.
Поскольку буквально все сводилось к одной лишь чисто уж вполне взаимной необходимости.
Веймарская Германия до чего же остро нуждалась в скрытом восстановлении всего своего былого военного могущества.
Ну а на своей собственной территории ей было строго-настрого запрещено делать почти так все, что хоть сколько-нибудь относилось ко вполне серьезной военной подготовке.
А та до чего беспутная Советская Россия, в свою очередь, сколь неотложно нуждалась в обучении своих специалистов — сначала азам, а затем и более тонким сторонам военной науки.
И ведь до чего еще быстро это сотрудничество стало не просто техническим обменом, а частью куда более широкого стратегического замысла.
Именно для этого, по сути, и требовалось заново выпестовать немецкую военную машину.
Николай Стариков, не отрицая очевидных фактов, все-таки явно лукавит: СССР не просто предоставил Германии территорию и небо.
Он помог ей в том самом относительно безопасном месте восстановить важные элементы всей той военной школы, которая позднее и стала одним из оснований ее будущей грозной армады.
151
И вот в тот
