предпочитали видеть всего лишь членами общего строя, который четыре года бодро шел по тропе, якобы протоптанной отчаянно доблестными партийными работниками.
Партия, как всегда, вела народ вперед и с песней — единственно верной дорогой.
И страна, разумеется, была ко всему готова.
Да только к чему-то вовсе вот явно другому.
К вражескому нападению 1941 года она готова явно так не была.
И это особенно лживо звучит на фоне общего состояния дел в Европе, где попросту не оказалось никакой настоящей силы, на деле способной действенно противостоять фашистскому натиску.
Но советская, а затем и российская пропаганда все равно топталась разве что только на одном и том же месте, прямолинейно указывая лишь на то, что наши войска будто бы ни к чему не были подготовлены, а наши воины воевать попросту совсем так никак не умели.
На самом же деле в безысходном положении оказалось прежде всего высшее армейское командование и политическое руководство нашей тогда еще вовсе так необъятной родины.
Именно они все время хотели только наступать — безоговорочно, напролом, а главное на чужой территории.
Там они, как и нацисты, заранее чувствовали себя почти как дома.
Ну а крайне простого, будничного знания мутных реалий настоящей войны у них не было вовсе так и в помине.
Дикая инерция их неповоротливого мышления требовала самых немедленных контратак.
Но при таком ходе событий эти контратаки фактически означали самую неминуемую гибель кадровой армии.
А о том, чтобы вовремя отступать, сохраняя главную ударную силу — боеспособное войско, — с их чудовищно однобокой точки зрения не могло быть вообще вот и речи.
158
Силы тогда явно ведь расточались настолько бессмысленно и зазря, что вывод здесь вполне так заранее ясен: бесполезная растрата человеческих жизней в самом начале войны совсем безмерно же отдалила всякую возможность скорой победы над тем еще навеки проклятым фашизмом.
Когда действительно пришла пора защищать нефтяную каспийскую артерию, тех людей в строю уже почти так явно ведь не осталось.
Слишком многие задолго до того полегли почем зря — подчас совершенно же вовсе напрасно.
Другие оказались в самом глубоком тылу у бравых гитлеровцев, в плену, в окружении, в лагерях.
И именно потому тогда уже приходилось набирать совсем безусых пацанов, еще лишь только вчера оторванных от материнской груди.
Они далеко не всегда толком знали даже то, как именно держать в руках огнестрельное оружие.
И все-таки — как смогли, так и отстояли они свою великую родину от сапога немецкого ефрейтора Гитлера.
159
Сталинград также ведь спасла и самая явная находчивость Чуйкова, поставившего тяжелую артиллерию на левом берегу Волги — там, где враг никак не мог ее достать прямой наводкой.
Однако вот с точки зрения недалеких, но твердолобых умов, это вполне еще могло показаться вполне так аполитичным, пораженческим решением, продиктованным паникой и личной трусостью.
И ведь именно к подобным «дальновидным» выводам собственно и могли бы сколь еще весьма уж быстро прийти доблестные лишь в самой отъявленно лживой писанине органы НКВД и это как раз они и были чрезвычайно чутки к любым крайне подозрительным проявлениям всякой самостоятельной мысли.
Причем, конечно, и на левом берегу Волги нашу тяжелую артиллерию могла вот достать вражеская дальнобойная артиллерия, а тем более авиация.
Но все же там был уже никак не тесный пятачок последней советской земли во всем том почти полностью разрушенном городе.
На левом берегу Волги более чем вполне так на редкость хватало жизненного пространства.
А кроме того когда бомбардировщиков Люфтваффе встречает зенитная артиллерия, да еще и наши истребители раз за разом атакуют их со всех сторон, даже хорошо обученные немецкие асы не могут за один вылет сравнять с землей все, что им приказано было загодя еще разом так полностью разбомбить.
И кто это теперь знает, что именно могло бы случиться, прояви Чуйков в этом вопросе явное малодушие?
Чего это еще вообще уж могло ведь собственно быть, если бы он испугался всем общеизвестной реакции орденоносцев из НКВД?
И кто бы это тогда спас советскую нефть?
160
И чем это тогда стали вот заправлять танки и самолеты, если бы бакинская нефть раз и навсегда перестала поступать через Волгу на фронт?
Может быть, простые солдаты должны были бы в этаком случае научиться волоком тащить на передовую все военное снаряжение — на собственных руках, сквозь грязь, снег, кровь и огонь?
Причем делать это им, разумеется, полагалось бы до чего самоотверженно и отважно как говорится во имя великой общей победы над общим заклятым врагом.
А впрочем дело ясное к чему-либо подобному советским людям точно вот было никак не привыкать.
То есть если уж надо, по заданию родной партии они и целые горы, дружно навалившись плечом, с места так разом сдвинут.
И ведь в те самые отчаянно гиблые времена всей той чудовищной войны, опустошавшей души, именно чудеса храбрости советских солдат и должны были стать самой подлинной искупительной жертвой за всю ту сколь несусветную умственную немощь и глупость вовсе так бесталанного партийного, а вовсе уж никак не армейского начальства.
161
И сколь же велико было число лучших воинов, до чего наспех брошенных в атаку, стоявших насмерть, а затем безвестно и напрасно погибших — без всякой явной пользы для их сколь исконно доблестного ратного дела?
К тому же все те мелкие чревоугодники, сколь еще насуплено восседавшие на своих пухлых задах во главе «героически-истерических» военсоветов, удивительно так охотно подражали тем самым супостатам — гитлеровским капиталистам.
При этом они совершенно вот искренне признавали самих себя тупорылыми бездельниками, неспособными ни к какой весьма существенной умственной деятельности.
Однако при этом все те довольно очевидные свойства собственного интеллекта они самым скотским же образом сходу при этом явно переводили красной стрелкой на других — на тех, кто своим зачастую вовсе же напрасным геройством разом ведь так и расплачивался за все их откровенное верхоглядство, трусость и бездумно осатанелую пролетарскую тупость.
162
А ведь и впрямь на самом уж острие армейской верхушки тогда до чего еще всевластно взгромоздились сколь так невежественные солдафоны, способные разве что визгливо выкрикивать самодурские, спесивые команды и без конца материться почем зря.
А заодно — слепо расстреливать, «как бешеных собак», всех, кто осмеливался напористо и долго им явно так совсем недвусмысленно перечить.
Во многих частях Красной армии, по существу, никак так не практиковалось довольно-таки длительное и серьезное обсуждение с младшими командирами будущих планов наступательных действий.
Старшие военачальники и слушать не хотели чужого мнения — тем более мнения веского, но отчаянно же чуждого их всему их пролетарскому уму.
Низшим чинам оставалось одно: безропотно и незамедлительно выполнять любые указания, даже и самые мимолетные и на редкость плохо обдуманные.
Причем вот до чего только многие пролетарские генералы, совсем не имевшие никакого настоящего высшего военного образования, буквально с полуслова понимали, чего это от них еще ждут гражданские руководители страны.
Именно поэтому такие лицедействующие солдафоны и были кое-кому вполне житейски потребны на заранее облюбованных местах.
Эти штабные карьеристы почти на лету принимали к сведению всякое верховное пожелание — не умом, а всею своей шкурой.
А затем, со всей дикой и неуемной энергией, партийные ставленники в армии вполне так верно и нажимали на нужные рычаги.
И делали они это именно для того, чтобы те же самые «верховные пожелания» были как можно скорее вколочены в головы их до чего еще многочисленных нижестоящих подчиненных — зачастую вовсе не таких уж тупоголовых, как хотелось бы их главному начальству.
163
И главное именно так и обстояло же дело со всем тем бездумным копированием фашистской тактики удара по всем направлениям.
Единственный более-менее успешный контрудар, нанесенный гитлеровцам под Москвой, выглядел все же довольно-таки явно совсем неумело и безнадежно раздробленно.
А в связи с этим и были впустую истрачены силы, которых потом никак так критически не хватало под грозным небом Сталинграда.
Но еще выразительнее вся эта командная нелепость проявлялась в чем-то явно другом.
А именно в результате полного провала тактики «держаться любой ценой» советские войска порою бездумно сдавали без боя позиции, вполне вот удобные для более чем длительной обороны.
Виктор Некрасов описал подобную ситуацию в своей повести «В окопах Сталинграда», за которую, он между прочим, получил Сталинскую премию. Имя Некрасова в список лауреатов включил лично великий диктатор.
Так что перед нами не какое-нибудь грязное постперестроечное вранье, а свидетельство человека, прошедшего войну и признанного еще той самой властью, которую никак нельзя заподозрить в излишней любви к очернению собственных легенд.
И вот он — крайне же неприглядный отход наших войск, описанный Некрасовым с большой художественной силой:
«Обороны на Осколе более не существует. Все, что вчера еще было живым, стреляющим, ощетинившимся пулеметами и винтовками, что на схеме обозначалось маленькими красными дужками, зигзагами и перекрещивающимися секторами, на что было потрачено тринадцать дней и ночей, вырытое, перекрытое в три или четыре наката, старательно замаскированное травой и ветками — все это уже никому не нужно. Через несколько дней все это превратится в заплывшее илом жилище лягушек, заполнится черной вонючей водой, обвалится, весной покроется зеленой свежей травкой. И только детишки, по колено в воде, будут бродить по тем местам, где стояли когда-то фланкирующего и кинжального действия пулеметы, и собирать заржавленные патроны. Все это мы оставляем без боя, без единого выстрела…»
А между тем, может быть, вовсе уж явно не стоило тогда уходить с позиции, вполне удобной для длительной обороны и сколь хорошо защищенной от вражеских пуль и снарядов?
И ведь именно эти слова Некрасова как раз и пронзают казенную, ярко начищенную медь всех тех обезличенных обелисков.
Кстати, в немецком фильме «Сталинград» 2003 года русская женщина тоже ведь сколь выразительно описывает, в какой же в великой спешке отступали советские войска перед врагом, который при всем том явно не был до чего только несметным и вовсе непреодолимым.
И ведь именно эти же люди затем героически держали оборону Сталинграда.
А значит никак, не по собственной инициативе те солдаты совсем незадолго до того нелепо и поспешно брели мимо городов и деревень, которые им, по всей военной логике, следовало бы по мере сил сколь отважно защищать.
Но великое ничтожество Сталин, дрожа мелкой дрожью от одной только мысли, что его армия снова получит прямой удар в лоб, будет рассеяна и взята в плен, безапелляционно потребовал незамедлительного отката войск к Волге.
164
А между тем это именно ведь тогда и надо было хотя бы ненадолго, но всеми силами вполне еще разом так упереться в обороне — в ожидании холодов, что как известно были, начисто убийственны для немцев.
И
