чрезвычайно же сложный и переломный момент, когда руководители западных стран вполне осознали, к чему все это до чего неизбежно так еще клонится, они, разумеется, разом и порешили воспользоваться всею сложившейся ситуацией с самой наибольшей для себя выгодой.
Соответственно, с их стороны и были предприняты весьма суровые и вполне толково расчетливые дипломатические усилия, дабы придать всей этой нелицеприятной ситуации новые корни и новое направление.
Иными словами, нужно было всеми силами повернуть стрелку компаса германской агрессии в единственно желательную для них сторону.
Это было для них исключительно важно: иначе могло случиться нечто совсем явно непоправимое.
Им, по существу, хотелось стать доблестными секундантами в самоубийственной дуэли между Германией и Советской Россией.
Но для этого нужно было, чтобы в Германии к власти пришли именно крайне правые силы — достаточно озлобленные, фанатичные и всею своею черною душою готовые и впрямь-таки видеть в большевизме своего главного исторического врага.
Да и могло ли то быть иначе, если западные демократии вовсе не устраивала роль пассивного наблюдателя, ожидающего, пока еще та относительно доброкачественная опухоль германской государственности окончательно приобретет угрожающе злокачественные коммунистические оттенки?
И потому они, со своей до чего «благороднейшей» стороны, сделали слишком так многое для того, чтобы Веймарская республика бессильно рухнула оземь.
А на ее месте, словно заранее подготовленное самой же логикой эпохи, затем и возникло отъявленно националистическое тоталитарное государство.
И ведь той главной исторической миссией данного государства, как многим тогда могло показаться, как раз и должна была стать война против разросшегося черного спрута сталинского большевизма.
А впрочем, и сам Сталин, без всякого сомнения, приложил руку к становлению в Германии именно такого откровенно преступного нацистского государства.
Так что весь этот чертов клубок интриг еще долго так никому не удастся распутать вполне до конца.
Да и, пожалуй, нет большого смысла с негодованием притворяться, будто бы мировая политика когда-либо вообще была чистым и прямым делом.
Она всегда была опутана такими нитями, что, потянув за одну, неизбежно задеваешь десяток других.
152
И лучше мы всего этого вернемся к тому самому до чего незабвенному сталинскому холую — достопочтенному товарищу «Жюкову».
Его вертикальный карьерный рост был сколь еще крепко увязан с до чего только ярым его умением выстраивать сеть грязных интриг. Ну а задурить мозги и втереть очки он мог кому только угодно — и, собственно, пользовался этим довольно же часто.
И как раз именно в этой области он и добился своих наиболее так небывалых успехов.
Его скользкому и хваткому уму нужно было прежде всего одно: безмерно же привилегированное положение, вполне достойное его собственного мнения о самом так себе.
А вовсе не подлинное преуспевание всей его армии.
Честь ее знамен, по большому счету, его тоже едва ли особенно так волновала.
Он был властелином собственного имени — и одновременно с этим сущим невольником чисто своих крайне предвзятых, с самого потолка взятых мнений.
Такие, как он, могли без зазрения совести плюнуть кровавым плевком в солдатский котелок — плевком только что расстрелянного ими «за трусость» чересчур так сметливого командира, который на деле был способен никак не робеть перед любым начальством.
А потому и мог он запросто отказаться до чего еще весьма расторопно выполнять его чисто цирковые команды.
Чем-либо иным существенно помочь героически сражающимся частям, отдающим жизнь за родину, люди такого рода — пусть и в погонах, усеянных большими звездами, — попросту вот явно никак не могли.
Строить героические рожи и орать в трубку благим матом было, по существу, их считай так единственным бравым военным талантом.
А нечто подобное могло бы еще пригодиться разве что главарю какой-нибудь племенной орды.
Но те времена давным-давно уж прошли.
Эпоха безумно смелых набегов осталась в том еще крайне далеком прошлом.
В современной войне настоящий успех заранее определяется строгим и систематическим расчетом.
А без него спонтанно и бесшабашно выдвигаться куда-либо явно не следует даже и в планах пока еще существующих в чьей-то отнюдь не царственного ума голове.
153
Вот, к примеру, те слепые контрудары, сколь беспрестанно захлебывавшиеся своей, а не вражеской кровью, — удары по противнику, действовавшему четко, умело и вовсе не одним лишь разве что совсем озверелым инстинктом.
И ведь, ясное дело, именно они — наряду со многими другими причинами — приблизили СССР к поражению в той не столь и далекой войне.
А война эта и без того была страшнее и ужаснее всех прежних ристалищ минувших эпох.
В Дубно, Ровно, под Сельцами, а тем более под Ельней никакая сталь вовсе уж явно тогда не закалялась в тех до чего еще бесплодных попытках прогнать хитроумного врага с родной земли.
Нет, скорее именно там и обрушивалась считай так последняя стена обороны на подступах к Москве — та самая стена, которая без подобных панических наскоков могла бы явно так оказаться куда только суровее, прочнее и долговечнее.
154
Кроме того, вместо того чтобы бить по наиболее слабым местам противника — именно там, где решительный удар мог бы позволить окруженным войскам с неистовой силой прорваться из все плотнее сжимающегося кольца, — советское командование самозабвенно следовало иному принципу: айда, братцы, единым скопом в атаку.
И главный герой войны, Жуков, поныне превозносимый над всеми прочими как «маршал Победы», и здесь сколь так весьма многозначительно возвышался даже и над тем самым сколь еще беззастенчиво-бравым большевистским здравым смыслом.
Поскольку у того совсем неправо прославленного Георгия Константиновича, похоже, не наблюдалось ни малейшего признака вполне нормальной и чисто житейской логики.
Во всех его действиях присутствовало главным образом только одно: тупое рвение — либо резко рвануть вперед, либо никому не позволить сделать ни шагу назад.
И, похоже, именно в этом и проявлялась вся пресловутая «гениальность» товарища Жукова, некогда проклинаемого тысячами и тысячами глоток.
Он словно нарочно выбирал из всех возможных военных решений именно то, глупее которого трудно было хоть как-либо себе вот даже и вообразить.
И, скорее всего, именно ему в голову и пришла эта самая шальная и «гениальная» мысль: строго потребовать от всех тех крайне обезличенных родов войск ни в коем случае никак не оставлять слабые, ненадежные позиции, давно уже обойденные врагом с трех, а то и более сторон.
155
Самые безапелляционные требования до чего яростно отстаивать укрепления, совсем так давно оказавшиеся в тылу врага, были уже не военной строгостью, а самым полнейшим бредовым абсурдом.
И не менее страшным преступлением была и та «святая» большевистская традиция без зазрения совести, без разбора и почти автоматически отправлять в ГУЛАГ собственных бравых солдат.
Да и кто вообще мог таким образом мучить людей, едва сумевших уцелеть в немецких лагерях, — своих же бывших военнопленных?
Многие из них сдавались врагу чисто так вовсе вынужденно.
Они не поднимали руки от трусости, чтобы только вот никак не погибнуть в бою.
До этого их бешено толкали вперед, метя в самый низ спины.
Они шли, а сзади их никто толком не прикрывал.
И подобная стратегия была не только бесчеловечной, но прежде всего непрактичной.
Точно так же оборона до последнего человека рубежей, давно уже никому не нужных с объективной военной точки зрения, была делом убийственным в самом том прямом еще смысле.
Так Родину не защищают.
Так только зазря кладут людей в сырую землю — бессмысленно, безотрадно и безо всякой пользы для общего дела.
Враг уже давно, как у себя дома, разгуливает по дальним тылам, а передовые части Красной армии все еще никак не могут добиться от своего крикливого командования ясного приказа оставить слабые позиции, предназначенные для обороны еще вот разве что позавчера.
Но какой от них теперь прок, если давно пора затыкать прорехи сзади?
А для этого нужны живые люди.
Мертвые с таким делом уж точно не справятся.
И вот, «героически» махнув на все рукой и сколь еще легко отправив войска на короткое боевое задание в один только конец, советская власть бесхозно сгубила лучшие надежды вполне так верно здравомыслящих армейских чинов.
А между тем при несколько ином раскладе эти люди вполне могли бы законно рассчитывать закончить войну на своей территории уже в том же году — или, самое большее, в следующем.
Своими героически-паническими контратаками советская власть беспрестанно втаптывала в грязь саму надежду на скорую победу над немецким противником, который, как позднее выяснилось, вовсе не был до чего так совершенно всесилен.
Просто этот наглый нацистский агрессор до той поры еще не был хоть как-то по-настоящему приучен к тому, что и ему кто-то может начать вполне успешно, твердо как и вовсе беспроигрышно всеми-то силами сопротивляться.
156
Ну а те сколь всемогущие страны Европы, «преотлично же подготовленные» к войне с фашизмом, попросту разом сдавались на милость победителя — чуть ли не безо всякого настоящего боя.
В то время как советские пограничники держали свои рубежи значительно дольше, чем вся доблестная и куда так точно поболее многочисленная рать французской армии.
Англию же спас, по существу, один только широкий Ла-Манш.
Будь у нее хоть где-нибудь узкая полоска суши, связывающая ее с континентальной Европой, и вот тогда из попытки создать собственный «Крымский вал» у англичан, скорее всего, ничего бы явно так и не вышло.
Немецкая армия именно в России впервые встретила достойного противника.
Во всех иных случаях она брала верх над неприятельскими войсками примерно так же, как боксер-тяжеловес берет верх над боксером веса пера.
Вермахт шел по Европе почти как на парад: воевать ему там, по существу, было особенно не с кем.
Да и сама та война в Западной Европе имела странно победоносный, почти показательный характер.
Именно потому, что страны Западной Европы оказались совершенно никак не готовы к мощнейшему немецкому натиску.
Но после войны признаться в этом им было, разумеется, никак не по силам.
157
Ну а в тех до чего пышно убранных пенатах насквозь безгрешной страны СССР родная коммунистическая партия только и делала, что лила помои самой незамысловатой и бессовестно наглой лжи.
Она придавала настоящим реалиям войны облик красочной феерии, где главным был уже не свет истины, а лишь его кому-то безупречно нужный и должный отблеск.
Вместо того чтобы воздать должное будничной доблести самых обычных людей, войну чаще всего освещали с позиции восторженного восхваления некоего чисто абстрактного геройства.
Победу слащаво и пафосно озаряли пламенем высочайшей доблести, но самих людей, добывших эту победу, вовсе не спешили считать теми, кто едва вот выжил в сущем аду войны.
Их привилегии были ничтожны по сравнению с тем, чего они действительно вполне заслуживали за спасение мира от фашистского супостата.
Но нет — их
